Когда зажгутся фонари (рабочее)

Тьма отступала очень медленно, и в глазах долго рябило, прежде чем Какаши в густых предрассветных сумерках смог различить знакомый силуэт. – Обито! – удивленно закричал он. Чужая чакра давила, душила всей мощью, невозможно, чтобы она принадлежала Учихе, но факт оставался фактом, оглянувшись по сторонам, Какаши понял, что лежит на кровати в своей квартире. – Какого черта?! – произнесли они в один голос. Обито поспешил слезть с него, и дальше они заговорили одновременно: – Зачем ты пошел в квартал?! – Что это было?! – Почему меня не послушал? – Как ты это сделал? – Я выразился достаточно четко! – И почему не предупредил обо всем сразу? Наверно, они бы так и продолжили пререкаться, не слушая друг друга, но Какаши первым решил прекратить это безумие и резко умолк. – Я не мог тебе сказать! – рявкнул Учиха неожиданно громко. Скрестив руки на груди, сидел успевший приподняться Какаши и сурово смотрел в его лицо. Их сверкающие в темноте шаринганы находились точно напротив, но он не сразу заметил, что в глазу Обито вместо запятых отображается другой рисунок. – Я не мог, – повторил он и отвел взгляд. А когда секунду спустя снова взглянул на него, зрачок в его глазу был черным, как уголь. Какаши даже задумался – не показалось ли ему, но все мысли выпорхнули из его головы, когда Учиха приблизился и стянул маску с лица. Их губы встретились, языки сплелись. Не верилось, что это на самом деле происходит. – Я думал, что тогда… Обито! – шептал Какаши. Учиха покрывал поцелуями его лицо. – Если бы я не хотел этого, я бы сказал, – в ответ прошептал он. «Если бы не хотел…» Та ночь была случайностью, но сегодня… Какаши не выдержал, притянул Обито к себе, стащил с него синюю футболку с высоким широким воротом, провел языком по шее от кадыка до подбородка. «…ты бы мог перенестись, как сегодня», – подумал он. Черт, как странно. Учиха был рядом, полуобнаженный, возбужденный, готовый на все, он требовательно стягивал короткую безрукавку с Какаши, который все никак не мог перестать думать. Мысли были подобны порхающим с ветки на ветку птичкам. «Мог бы убить меня прямо в своей постели». Обито стиснул его в сильных и почему-то таких горячих объятьях, что по холодной спине Хатаке побежали мурашки. «Ведь тебе ничего не стоило одолеть меня». Обито снова его поцеловал, и он страстно и охотно ответил. «Но почему-то не убил, а отдался мне». Он перебирал в уме последние события, расстегивая молнию на светлых бриджах Учихи, пока тот возился с его темно-синими форменными штанами. «Отдался. Обито». – Обито! – выкрикнул он вслух, опрокидывая его на подушку, Учиха выгнулся под ним, глухо простонал, и стоило только взглянуть в его лицо, так ясно выражающее желание, как все мысли, наконец, испарились без следа. *** Солнце заливало комнату неярким еще утренним светом. Они лежали вдвоем на узкой кровати, запыхавшиеся, взмокшие и счастливые. Но по мере того как проходила эйфория после секса, нарастала напряженность, повисая в воздухе натянутой до упора струной. Какаши долго молчал, прежде чем решился на ней сыграть. – Я хочу знать правду, – сказал он. Обито лишь взглянул на него – он все никак не мог отдышаться. – О том, что произошло ночью, – продолжил Какаши, – о том, что происходит межу нами. И, вообще обо всем: что это за техника перемещения, почему ты молчал столько лет, и как, ради всего святого, спасся после того обвала? Учиха поморщился и перевернулся на спину, его грудь, изъеденная с одной стороны бороздками шрамов, все еще высоко вздымалась при каждом вдохе. – Правду, – отозвался он негромко. – Правда в том, что я сам не знаю всей правды. Какаши приподнялся на локтях… – Я знаю лишь то, – продолжал Обито, – что однажды очнулся посреди груды мертвых окровавленных тел, а рядом без сознания лежал ты, и твоя рука торчала из груди девушки, которую я любил. …и как подкошенный рухнул обратно на подушку. – Обито, – глухо произнес он. То, что душило его все эти годы, не давало спать по ночам теперь, спустя столько времени нашло выход. Но это не значило, что не было больно. Даже просто вспоминать ту сцену: безумные, распахнутые от ужаса карие девичьи глаза, и кровь… – невозможно, чтобы столько крови помещалось в такой маленькой хрупкой девочке – было невыносимо больно. Будь его, Какаши, воля, он бы вычеркнул это из памяти, как от стресса из нее стерлось то, что было после. И если Обито видел то же самое, неудивительно, что и он ничего не помнит. – После этого я почти год не мог разговаривать из-за шока, – прервал его размышления Учиха. – Год? – Какаши снова поднялся. – А как же все остальное время? Обито повернул голову и нахмурил брови, отчего верхнее веко его пустой глазницы некрасиво оттопырилось. – Ну-у, – протянул он, – все остальное время мне просто нравилось издеваться над тобой. – Обито… И Какаши печально, без намека на веселье, усмехнулся. Напряжение будто бы понемногу отпускало его, но при этом не покидало чувство, что не хватает чего-то, мелочи, одной крошечной детали, которая дополнила бы картину, позволила бы представить ее целиком. – Я знаю, что она сама подставилась под удар, Четвертый сказал мне. Она сама выбрала свою смерть. И, наверное, была счастлива умереть от руки любимого человека. – Я должен был защитить ее, – хрипло произнес Какаши. Оба старались не называть ее имени. – Так и было, в какой-то степени. – Обито! – Нет, Какаши! – прервал его Учиха, снова поворачиваясь на бок, – не смей себя обвинять! Ты сам мне говорил – не для этого она отдала свою жизнь! «…не для этого Рин отдала свою жизнь!» – Я думал, что умру, – после затянувшегося молчания продолжил Обито, – я хотел умереть… Это Какаши тоже помнил: непонятная тревога, синюшное лицо друга и ужасное чувство дежавю. – …но я жив. Благодаря тебе. Черт, Какаши, – его голос дрогнул. В единственном его глазу блеснула и исчезла слеза. – Ты – единственное, что у меня осталось, я никому не позволю тебя забрать! И Обито отвел взгляд. Вот оно – внезапно понял Хатаке – та самая деталь. Смерть Рин, странный рисунок шарингана и… – Твоя техника, – сказал он. – Мангекьё шаринган, – ответил Учиха и вытянул перед собой руку с пальцами, кривыми, похожими на сучковатые веточки. – Мне не нужны печати, чтобы использовать его. Вот оно. Какаши догадался, но все равно слова Обито стали для него неожиданностью. Мангекьё шаринган, да. При том, что даже сделать Хенге Учиха не способен. Впрочем, кажется, ему и не нужно. – И… что теперь? – спросил он, даже не столько ожидая ответа, сколько подводя черту этому тяжелому для них обоих разговору. – А что теперь? – Все, – Какаши сел, касаясь горячей спиной приятно отрезвляющей прохладной стены, – все: ты, я – мы. Твоя родня, которая не успокоится, пока не отберет у меня шаринган. Нужно рассказать о случившимся Минато-сенсею. В мыслях он уже злорадствовал тому, как придется оправдываться Четвертому за Учих, распоясавшихся после именно его решения дать клану больше полномочий. – Нет, – отозвался Обито. – Почему?! – На мгновение Хатаке решил, что тот собирается покрывать родичей. – Минато-сенсей все равно ничего не сможет сделать. Четвертый Хокаге в неоплатном долгу перед кланом за спасение деревни от Девятихвостого и за жизнь единственного сына. Он не сможет, – в голосе Обито слышалось плохо прикрытое раздражение, – ни-че-го. И неуклюже слезая с кровати, он подхватил с пола брюки. Нельзя сказать, что Учиха был неправ, но, как говорится, было одно «но». Какаши смотрел, как он одевался, не в силах подавить чувство, что его обманули. – Обито, – позвал он, наконец, – ответь мне на последний вопрос. Почему сейчас? Поправив полы футболки, Обито застыл. Пристально взглянул на друга. – С нападения Лиса прошло почти семь лет, – продолжал Хатаке, – и чуть меньше времени полиция Учиха располагает более широкими полномочиями. Но ходить к вам в квартал ты мне запретил лишь вчера. Почему? Вдруг повеяло холодком. Какаши видя, как заалел шаринган Учихи, подскочил с постели, но было уже поздно – пространство вокруг искривилось, словно засасываемое в воронку, а на месте, где только что стоял Обито, образовалось расползающееся, черное, словно нефть, пятно, из которого донеслось: – Надеюсь, ты никогда этого не узнаешь, Какаши.