Концерт

Чёртов Такао. Мидорима изящно пружинил на одной ноге, другую пытался запихнуть в штанину, путался в рукавах рубашки, иногда замирал на миг, чтобы снова услышать из трубки «абонент временно недоступен», чертыхался с таким горячим гневом, будто в одном слове собрал самый отборный мировой мат, затем отмирал, получал пряжкой ремня по заднице и, отбросив телефон, вновь начинал сражение с костюмом. Выступление начинается через два с половиной часа, а до концертного зала Nippon Budokan ещё добраться надо через весь город, отстоять многотысячную очередь на входе и пробраться сквозь толпы поклонников на… Мидорима, придерживая брюки, склонился над кроватью и, нахмурившись, заглянул в нижнюю строчку билета. Балкон! Пробраться на балкон и занять своё скромное крайнее место в последнем ряду. Черт бы побрал этого Такао. Умудрился же найти билет, и кто бы только знал, какую сумму он за него отдал. Да ещё подсунул в учебник так, что Мидорима и близко не заметил. Хотя, может, он был слишком занят своими мыслями. Мыслями о нём же — о Такао. — Когда-нибудь я всё-таки его придушу, — самому себе пообещал Мидорима, совладав с пуговицами. Если сейчас он удачно попадёт на автобус до станции, то через полтора часа должен быть на месте. И тогда он наконец услышит своими собственными ушами дивный голос госпожи Де Кроц, сможет ощутить, как дрожит воздух от сплетения бесподобного вокала и симфонии оркестра. Он ждал этого дня полтора года. Ещё сильнее ждал последние полтора месяца. Но… «Абонент временно…» — Надеюсь, ты просто задохнулся от икоты, — раздраженно бросил Мидорима вместе с бедным мобильным, никак не привыкшим к такому жестокому обращению. За последнюю неделю телефон Мидоримы натерпелся больше, чем за два года жизни вместе с ним. И кто бы раньше предупредил, что тихий, молчаливый и аккуратный во всём школьник может быть таким суровым по отношению к беззащитной технике. Мидорима торопливо заправил рубашку, застегнул ремень, ухватил пиджак и, чуть не забыв талисман, рванул из комнаты. Два часа одиннадцать минут до начала концерта. Минимум полтора часа на дорогу. Пять минут до остановки. Мидорима не думал о том, что опоздать на концерт, в общем-то, не страшно. Он вообще не думал об опозданиях. Только если дело каким-либо образом не было связано с Такао. А с Такао, к сожалению, была тесно связана большая часть его жизни. И уже это — Мидорима был уверен — абсолютно точно запятнало его некогда безупречную стерильную карму. Чёртов Такао. *** Четырнадцать тысяч — не очень много, если говорить о населении какого-нибудь небольшого городка в глубинке Японии. Капля в море — если речь зайдёт о мегаполисе. Но когда эти четырнадцать восторженных предвкушающих тысяч собираются в одном месте — это полный аншлаг, понял Мидорима. А ведь он на культурном мероприятии. Мидорима стальной хваткой придушил игрушечного зеленого крокодила и вынырнул из горстки окруживших его людей. Прямо в вестибюль — светлый, огромный и просторный, если взять гигантский веник и смести снующих туда-сюда почитателей высокого искусства вместе с их биноклями и помпезными веерами. И оставить одного Мидориму. И госпожу Де Кроц. Ну и оркестр, разумеется. Четырнадцать тысяч вокруг — слишком много для одного Мидоримы. Не зря он однажды наотрез отказался пойти вместе с Такао на рок-фестиваль. Перспектива толкаться бок о бок с пропотевшими подростками под поюще-орущий прокуренный голос солиста популярной группы не прельщала совсем. К тому же на открытой местности в парке. Никакой акустики, никакого звучания. И это Такао называет «охуенной музыкой». И как их угораздило быть вместе… *** Богиню оперы и эталон самого чистого сопрано зал встречал, как подобает: стоя, с грохотом оваций, криков и торжественных свистов. Мидорима стоял тоже и смотрел на миниатюрную низкорослую Кэтрин Де Кроц с высоты приблизительно тридцати метров. Плюс два своих. И выглядела она скорее как силуэт в пышном красном платье, который приветственно машет руками и наверняка улыбается. Мидорима огляделся вокруг - все зрители приклеились к своим биноклям. Теперь стало ясно, почему у стойки проката была такая очередь. Может, и Мидориме стоило взять? Хотя, он не любоваться пришёл этой прелестной исполнительницей. А слушать. А для этого ему, слава богу, никакие приспособления не нужны. Кэтрин Де Кроц, переждав извержение вулкана на одной из крупнейших арен Токио, поприветствовала зал на довольно неплохом английском. Мидорима понимал отдельные слова, даже перевел небольшое предложение. А Такао, скорее всего, смог бы спокойно с ней поговорить. Они были чем-то похожи. Госпожа Де Кроц и Такао. Оба часто улыбались, шутили и общались со всеми вокруг, словно со старыми знакомыми. В Такао эти качества раздражали. В Кэтрин Де Кроц — восхищали. Наверное, потому, что Мидорима считал позволительным подобное поведение для девушки горячих испанских кровей. Для японцев же это было совершенно неприемлемо, а в случае с Такао — нередко возмутительно. Но, видимо, Такао в душе не японец вовсе. Пришелец, скорее. *** Полтора года надежды и полтора месяца ожидания превратились в полтора часа искреннего неудержимого восторга. Мидорима за всю свою жизнь столько не аплодировал. А сейчас даже не был точно уверен, две у него ладони или уже одна — спёкшаяся. Но это было не важно. Последние полтора часа вообще мало что имело значение. Под покровом легендарного концертного зала, в окружении симфонии нежного голоса госпожи Де Кроц Мидорима сидел одним из четырнадцати тысяч её почитателей и, на удивление, сейчас такое количество народу более не вызывало отторжения, неприязни, желания отгородиться от всех непроницаемым коконом. Мидорима думал, что вставать после каждой композиции — чересчур. Но когда тебя бросает в море, когда звучит гибкий выразительный кларнет, обнимают широкие и мелодичные пассажи скрипки, грохочет динамичное, острое, гротескное звучание рояля — ноги поднимают сами. И не только у Мидоримы. Теперь Budokan — тоже один огромный кокон с четырнадцатью тысячами двухсот одним поклонником величайшей дивы, шестьюдесятью трёмя участниками оркестра, одним дирижером и неповторимой и преступно талантливой Кэтрин Де Кроц. И весь этот зал, как одно целое, сейчас уносило далеко за пределы всех материков. Мидорима как-то читал на популярном музыкальном форуме о впечатлениях счастливчиков, которым удалось побывать на концерте госпожи Де Кроц. Кажется, они описывали нечто подобное, похожее на то, что в эти минуты испытывал сам Мидорима. Скромно сидя на крайнем месте, почти у самой двери, Мидорима так же тонул в этой будоражащей атмосфере, как и те счастливчики с форума. Теперь он тоже сможет поделиться опытом с другими. Жаль только, что тому, кому хочется рассказать больше всего, — меньше всего интересно. Мидорима выдохнул коротко, будто попытался вытолкнуть из себя огорчение, чтобы оно растворилось в волне аплодисментов, вновь захлестнувших зал. Не очень-то сработало. Словно прозрачное облако повисло над головой, дрожало от грома оваций вокруг и забивало ноздри и легкие соленым, почти жгучим запахом разочарования. Он должен был быть здесь, рядом с Мидоримой. Должен был. Чёртов Такао. *** Госпожа Де Кроц отпила воды из пластиковой бутылки и снова что-то начала говорить. Засмеялась звонко и задорно, похоже, забыла нужное слово, не могла вспомнить перевод. Мидорима не вслушивался в её речь. На самом деле, ему интересно, о чём рассказывала эта талантливая и живая исполнительница в минуты паузы, когда приводила в норму дыхание, когда оркестр тоже мог смочить горло глотком воды. Мидорима рассчитывал, что Такао будет здесь и переведёт. Специально для него. Никогда не стоит рассчитывать ни на кого, кроме себя, вот что. Никогда. Время финальной композиции подошло почти незаметно и слишком скоро. Той самой композиции, которую Мидорима ждал больше всего. Он огляделся по сторонам невольно и как-то отчаянно. Какое теперь это имеет значение? Ожидание треснуло и медленно осыпалось ещё в тот день. День, когда Такао отказал ему в одной простой просьбе. Едва слышно зашелестела арфа — красочной античной мелодией, медленно, словно неторопливые аккуратные шаги. Мидорима разочарованно поджал губы, вмялся в спинку кресла и глубоко вздохнул носом. Подключился бас фагота — гордый и в то же время почти меланхоличный, тихий. Казалось, этот звук вовсе идёт не со сцены, а из груди Мидоримы, вибрирует прямо там, под рёбрами. Мягкий спокойный голос Кэтрин Де Кроц переплетался с мечтательно-романтичной виолончелью - так бережно и осторожно, словно когда-то давным-давно их разделили, а теперь они снова встретились, трагически-радостные, отчаянно-воодушевленные, любящие. От этой симфонии подрагивали кончики пальцев. Аккомпанемент скрипок и альтов подхватил величественную мелодию, как византийский город на широком крыле дракона, взмыл ввысь вместе с нежным пением флейты и протяжным соло чистого голоса - под самый потолок, накрывая оранжевой тенью тысячи упоённых пар глаз. И где-то совсем рядом еле различимо прозвучало тихое, затерявшееся в изумлении: — Поверить не могу. Мидорима обернулся не сразу. Секунда потребовалась, чтобы осознать — ему не могло послышаться. Сбоку, в полумраке, почти касаясь ладонью его плеча, восхищённым и завороженным — неподвижным силуэтом замер Такао. Он дышал приоткрытым ртом и неотрывно смотрел туда, вниз, на сцену. Вцепился взглядом, или же его попросту пригвоздило. На влажных губах и в глазах застыли блеклые золотые отсветы, но казалось, что это сам Такао загорелся внутри. Мидорима поднялся напряженно, неверяще. С трудом разлепил иссушенные губы, попытался издать звук, вытолкнуть из лёгких спрессованный комок воздуха. Но горло будто парализовало. — Я бы… — расслышал Мидорима сквозь приливный, нарастающий и затухающий шум оркестра. Или даже просто прочел по губам. Он привык читать по губам Такао. Он способен читать даже не видя их. — Я бы ни за что не поверил, что в опере делают каверы на… такое, — признался Такао будто бы самому себе, вслух, чтобы наверняка, и его голос затерялся в высокой ноте сопрано Кэтрин Де Кроц. От напряжённого баса внутри у Мидоримы всё ещё вибрировало и дрожало, будто землетрясение надвигалось. В Японии такое возможно. И это опасно. Но сейчас же не столь важно, так? Пожалуй, именно так. Мидорима проглотил изумление, пробил скованную глотку. — Ты пришёл, — сказал он потрясённо. — Откуда ты… Как ты здесь оказался? Такао не отреагировал — молчал. Молчал и продолжал смотреть на сцену, как зачарованный, словно сейчас голос Мидоримы не достигал его сознания. Словно оно фильтровало всю информацию, любой звук, или Такао вовсе не слышал ничего, кроме насыщенного оперного вокала Богини музыки, тяжелого драматичного звучания тромбона, грохота барабанов и торжественного созвучия трубы. Византийский город восстал из руин. Восстал посреди Токио прямо на глазах Такао. Руки Мидоримы коснулось холодное, обхватило, сжало. Будто от волнения в попытке удержаться в реальности, чтобы не унесло вместе с возродившимся городом и огнедышащим чёрным драконом в несуществующий древний мир. Такао однозначно было, что сказать. Но пока лишь губы изредка подрагивали, хватая воздух, словно что-то внутри Такао задыхалось. Кажется, он всё-таки не смог удержаться и сейчас стремительно летел где-то над бескрайним каньоном и зелёными лесами, мчался сквозь облака к замку, крепостям, полуразрушенной часовне, крепко сжимая пальцами чешую прирученного дракона. Только Такао был способен так легко исчезать в других мирах. Мидорима собрал всю свою выдержку, чтобы уголки губ не дёрнулись вверх, и тоже посмотрел на сцену. Четырнадцать тысяч человек вокруг вдруг испарились, исчезли, остались там, в стране восходящего солнца. А здесь были только Мидорима и Такао. И музыка. Нежный голос госпожи Де Кроц затихал на последних нотах, на последних словах. Зал медленно укутало, обволокло безмолвной мягкой тишиной. Даже собственного дыхания не было слышно. А потом замерший дирижер ожил и обернулся. И воздух взорвался. Потрескался и осыпался ликующими возгласами и громом оваций, будто небеса обрушились прямо на сцену. Кругом гремело так, что сотрясался пол под ногами. Ещё немного, и стены рухнут, а за ними — два солнца и диковинный лес, деревьев из которого Мидорима не видел ни в одном учебнике биологии. И если отбросить здравый смысл, Мидорима был уверен — Такао начал дышать только что. Потому что он и сам почти не дышал. Их вынесло в вестибюль как на гребне звуковой волны. Пальцы не разжимались, скорее наоборот, превратились в тиски. Мидорима дышал так, будто вынырнул из океана, кафель мелькал под ногами серыми швами, Мидорима выцеливал взглядом Такао и ему казалось, что только что он пролетел над древним городом Византии вместе с ним. Он совершенно точно минуту назад был не в Токио. И даже не в Японии. Совершенно точно. — Я. Не могу. В это поверить. Чёрт возьми, — растерянно сообщил Такао, оглядываясь назад, словно оттуда, прямо из широких дверей концертного зала вырвется тот самый дракон и сожжёт всё вокруг. Но в ясных глазах не было и тени страха. Только искрящий восторг. — Я тоже, — согласился Мидорима. — Я тоже не могу поверить, что ты здесь.