Концерт

Мимо охранников проскочили, словно меж двух стражей, с излишней бдительностью проследивших за мелькнувшими переплетенными пальцами. Вывалились в вечерний осенний воздух, как в море — прохладное и сырое, мерцающее огнями фонарей, светофоров и бегущих габаритов автомобилей. — Ух, свежо! — с чувством изрёк Такао. Расцепил их руки, одернул рукава, вжал голову в плечи — весь втянулся в черную толстовку с логотипом OCD, как воробей. Да, только Такао мог заявиться на концерт симфонического оркестра и величайшей оперной певицы в толстовке своей любимой рок-группы. — Как ты здесь оказался? — повторил Мидорима свой недавний вопрос. Такао замедлил шаг, притормозил нерешительно, выдохнул тёплым облаком на свои ладони и обернулся. — Залез по вентиляции в женский туалет, — невозмутимо сказал он. — Чуть не попался. Мидорима вытолкнул из себя воздух и попытался вдохнуть. Бесполезно. Лёгкие склеились. — Что ты сделал?! Такао улыбнулся как-то странно, словно хочет спрятать эту улыбку. Затем сунул руку в карман джинсов, вытащил что-то и протянул Мидориме. — О, боги, — сокрушенно ответил тот, в очередной раз не веря своим глазам. — Может… Не знаю, возможно, и правда было бы лучше, если бы ты залез сюда по вентиляции. Мидорима подставил глянцевый прямоугольник под рассеянный луч света, прочитал выведенные белые иероглифы. — Твоё место было в противоположной части зала, — сказал он. — Я пришёл на концерт под самый конец, — пояснил Такао, отвернувшись, задумчиво разглядывая отдалённую мостовую. Будто только разговор об этом билете делал его серьезнее. — Сидел в сквере неподалеку, размышлял и потерял счёт времени, а телефон, собака, сел. Пришлось бежать. Решил, что раз уж потратил деньги на второй билет, то должен, просто обязан узнать, от чего ты так тащишься. Мидорима наконец смог медленно выдохнуть и нормально вдохнуть, почти без дрожи. Теперь он в силах совладать со своим голосом. Наверное. — И как? — спросил он сдержано, будто бы совершенно спокойно, и зачем-то добавил: — Кровь из ушей не пошла? — Как видишь, нет. Это было круто, — ответил Такао. — Хотя в голове до сих пор звенит. У тебя не звенит? Такао всегда был таким. Мог найти что-то интересное даже там, где это казалось невозможным. Он умудрился вычитать для себя что-то нужное даже в учебнике химии, правда сейчас уже наверняка не помнит, какие реагенты нужно смешать, чтобы получить дымовую гранату. Но, оно и к лучшему. — Звенит там, где пусто, — недвусмысленно заметил Мидорима. — Я же не спрашиваю, как ты часами слушаешь рок, а потом у тебя не дребезжат барабанные перепонки. — Дребезжат, — пояснил Такао, не обратив внимания на колкое замечание. — Вообще-то, в этом есть свой кайф, — сказал он и двинулся вперед. Они шагнули на узкую вымощенную аллею, которая тянулась вдоль шоссе с востока на запад. Зажатая по обеим сторонам колючими кустарниками и небольшими деревцами, она больше походила на слабо освещенный бесконечный коридор. Яблони и клён сыпали на макушку желто-оранжевой жухлой листвой, и она тихо шелестела под ногами. — Скажи мне, Шин-чан, ты знал? — спросил Такао, пиная кроссовками хрупкие засохшие листья. Он переступал небрежно, засунув руки в карманы толстовки и глядя себе под ноги. — Что именно? — уточнил Мидорима таким же спокойным тоном. — Что ты придешь на концерт? Даже представить не мог. — Нет, я не об этом, — объяснил Такао и поднял взгляд на Мидориму. — Я говорю о завершающей композиции. Листва хрустнула под ногами Такао. Он смотрел цепко, ждал. Мидорима поймал этот взгляд. Вытащил руку из кармана, поправил очки. Дал себе паузу перед ответом. — Знал, — признался он. — Это одна из причин, почему я пригласил на концерт тебя. — Черт, кто бы мог подумать, Шин-чан, — Такао изумлёно покачал головой. — Ты, оказывается, романтик. — Что?! — Мидорима вспыхнул, как факел. Левая рука мстительно сжала игрушечного крокодила. — Не неси чепухи, Такао! Хохот Такао зазвенел раскатисто и громко, так, что заглушил шум автострады. Такао согнулся пополам, разогнулся, запрокинул голову назад и захлопал в ладоши. — Господи, Шин-чан, как мне этого не хватало! — сквозь смех торжественно заявил он и вскинул руки к небу. — Ради этого стоит просыпаться каждое утро! — Такао! — Нет, серьезно! — Такао попытался утереть выступившие слёзы, но сам всё еще трясся от хохота. — Когда ты смущаешься, это нечто! Ты просто не видел себя со стороны! — Прекрати! — грозно потребовал Мидорима. — Не могу! — Такао снова согнулся к земле. — Не могу остановиться, прости! Это как доза наркотика после воздержания! Не представляешь, какое наслаждение! Мидорима уже вдохнул, чтобы возразить что-то привычно-недовольное в ответ, когда Такао выпрямился и, небрежным плавным движением зачесав назад чёлку, улыбнулся Мидориме. Улыбнулся не ртом даже, а своими ясными живыми глазами — искренне и тепло. И Мидорима почувствовал это тепло, оно просочилось сквозь одежду, впиталось в кожу и пригрело уже изнутри, заполнило его до краев за пару мгновений и сделало лёгким, как воздушный шарик. — Представляю, — неосознанно ответил Мидорима. Теперь слова — такие же лёгкие, почти невесомые — свободно могли сорваться с языка. Напряженное тело расслабилось, будто наполнилось воздухом — живым и подвижным, Мидорима ощущал затылком прохладный осенний ветер, смотрел на непослушную чёлку Такао и пытался представить, сколько восхищения может уместиться в его собственном взгляде. — Шин, я так скучал, — признался Такао вдруг. И Мидориме подумалось, что эту аллею освещают и в самом деле не фонари. Её освещает Такао. Тот, которого не было рядом целую неделю. Тот, чья молчаливая улыбка превращает Мидориму из строгого, собранного, идеального отличника в обычного влюбленного старшеклассника, когда-то растерявшего все шансы на спасение от этого невыносимого, раздражающего, стихийного урагана с такими притягательными горящими глазами. Каблуки почти неслышно стукнули два раза, когда Мидорима шагнул вперед — навис над Такао и застыл. — Господи, Шин-чан, ты в этом костюме такой охуенный и взрослый, что я теряюсь, — сообщил Такао, проводив взглядом ровную полосу галстука. И Мидорима даже успел улыбнуться, смущенно поджать губы. Пока следующие слова Такао не шарахнули резиновым молотом по затылку. — Не знаю, то ли рухнуть на колени прямо тут и отсосать тебе, то ли снять штаны и повернуться к тебе задом. Тоже прямо тут. Мидорима изумлённо таращился в глаза Такао. Там, похоже, вот-вот вспыхнет преисподняя, Мидорима уже видел оранжевое пекло. С Такао всегда так. Просто он — один необъятный действующий вулкан. Такао, который всю неделю молчал и ходил с угрюмой миной — это был неудачный клон, убедился Мидорима. Вот — настоящий, тот, которому всегда мало, и который, не задумываясь, бьёт словами точно в цель. В Мидориму. Мидорима усмехнулся и коснулся ладонью холодной щеки Такао. — Ты искушаешь меня, — беззлобно упрекнул он. — Всегда искушаешь. — А как же! — расправив плечи, отозвался Такао. — Кто-то ведь должен это делать. Довольный, даже гордый, он смеялся и пронизывал Мидориму взглядом — цепким и острым, прямо насквозь. От такого взгляда внутри всё застывало. — У меня дома никого не будет все выходные, — тихо, почти беззвучно произнёс Мидорима, провёл большим пальцем по нижней губе Такао. Такао затих, замер, будто и вовсе исчез, оставив только свою оболочку. Он моргнул, затем выдохнул напряженно, порывисто. Облизал губы, задев мокрым кончиком языка палец Мидоримы, опустил взгляд, посмотрел несколько секунд, словно приходил в сознание. А потом подался вперед и обхватил губами фалангу. Горячий язык тронул подушечку, острые зубы едва задели кожу. Такао вобрал палец глубже. И в паху Мидоримы сгустился тяжелый ком. — Такао, — прошептал он почти жалобно, потерянно, а палец словно и не его уже, где-то там плавится во рту Такао вместе с его языком. Они стояли вплотную на аллее, посреди центральной городской площади, но вокруг не было ничего, кроме чужих влажных губ и пошлого причмокивания. — Такао… Заканчивай. — Не могу… — хрипло ответил он. — За всё это время я даже не дрочил ни разу, — сообщил Такао и провел языком по ладони Мидоримы размашисто и бесстыдно — влажную кожу сразу остудило уличной прохладой. А затем Такао поднял взгляд. Потемневший, опьяненный. И Мидорима отдаленно подумал, что секс здесь — не такая уж сумасшедшая идея. — Пошли, — только и смог выдавить из себя он. — Пошли, Такао. Они ввалились в дом Мидоримы, как смерч. Чуть не снесли старинную антикварную вазу, Такао запутался в собственных кроссовках, Мидорима — в завязках на его толстовке, а сам Такао едва не оторвал пуговицу на его пиджаке. Если бы оторвал, Мидорима отчитал бы его, прочел лекцию. В любой другой раз. Но не сейчас. Не сегодня. Домашнее тепло пробралось сквозь тонкие брюки, приятно пригрело бёдра и колени, поползло выше. Поцелуи выходили жадными, движения — торопливыми и немного нелепыми. Такао хватался за Мидориму, прижимал к себе так близко, как только мог, и от этого сносило крышу. Они топтались в прихожей, задевали углы, пытались вывернуться из одежды и снова целовались — смазано и влажно. Такао пытался ослабить галстук Мидоримы, тянулся к его губам, глотал его, не отпускал от себя, будто намеренно хотел опередить окутавшее их тепло, хотел сам согреть — разжечь — Мидориму. И у него получалось. Распалённый после короткой пробежки от станции, Такао, наверняка, поднял температуру в городе на тысячную долю градуса. А теперь собирался протопить этот дом. Или вовсе спалить его. Ступенек под ногами Мидорима не замечал, пока не грохнулся на четвертой. Распластался прямо на лестнице, словно и вовсе нарочно уселся, как в огромное кресло. Ковролин царапнул локти сквозь ткань рубашки, в голове стоял беспрерывный гул. Мидорима бы выругался сквозь зубы и поднялся, но сверху прямо на его бедра плюхнулся Такао, вцепился в галстук обеими руками и снова вгрызся в его рот, как змея, проталкивая язык глубже. Кончик его носа холодил щёку, от Такао пахло осенней сыростью и почти неуловимо — апельсинами. Они вместе несколько месяцев. Знакомы не первый год. Но только сейчас Мидорима осознал: Такао всегда использовал цитрусовый шампунь. И этот запах идеально ему подходил. Мидорима обхватил Такао за плечи и вжал в себя. Рот жгло от влажных горячих поцелуев, шею — от тонкой полоски галстука, который впился в кожу. Такао придерживал его одной рукой, второй — ловко расстегивали пуговицы на рубашке Мидоримы — одну за другой за считанные секунды. Холодные кончики пальцев мазали по груди и животу, и Мидорима едва-едва вздрагивал от каждого неаккуратного прикосновения. Такого контрастного, когда вокруг всё постепенно начинало плавиться. Или плавился только сам Мидорима? Стоит проверить. Мидорима нырнул рукой под футболку Такао. И обжегся. Такао дрогнул, выгнул спину, но только сильнее впился в его губы. Кожа его влажная, гладкая и очень-очень горячая, точно такая же, как после тренировки. Будто стоит надавить немного, и ладонь увязнет в тягучей раскаленной лаве. Такао не человек. Такао — адское пекло. И это пекло сожжет Мидориму. Мидорима вцепился в края его футболки и потянул выше — от жара чужой кожи живот обдало горячей волной, как от камина. Такао недовольно замычал в рот Мидоримы, затем всё же оторвался от его губ и вынырнул из футболки, а следом вдавил его всем весом в жесткие ворсистые ступени. И Мидориму накрыло густым огненным потоком, выжгло на груди клеймо, до самых ребер или даже до сердца. Казалось, губы Такао не исчезали вовсе. Он горел на нём, лава просачивалась через его рот в рот Мидоримы, и теперь он горел тоже. Да, сегодня он превратится в горстку пепла. Возможно, прямо на этой лестнице. Такао сжимал его бока, сминал кожу пальцами, впивался короткими ногтями и пытался притянуть еще ближе к себе. Мидорима выгибался навстречу, потому что по-другому было невозможно. Если бы ему сейчас предложили сплавиться с Такао в одно целое, он бы согласился без раздумий. Сам бы нажал кнопку. Мидориме было мало, ничтожно мало и много одновременно. И Такао, похоже, чувствовал то же самое. Он задыхался в собственных поцелуях, кусал губы Мидоримы, терся бедрами о его пах и при этом хмурился, будто страдал. Не мог оторваться, не мог остановиться, не мог сдвинуться с места, застыл в одном времени и пространстве, а может и вовсе между ними, как в ловушке. — Такао… — невнятно пробормотал Мидорима в его рот. Отрывки слов метались по опустевшему черепу и с трудом собирались во что-то осмысленное. — Пойдем… в комнату. — А здесь нельзя? — хрипло уточнил Такао горячим дыханием. Отпустил галстук, провел взмокшей ладонью по груди Мидоримы. Мурашки стянули кожу, когда он задел сосок, чуть надавил большим пальцем. А затем наклонился и обхватил его мокрыми губами, коснулся языком, медленно обвел по кругу. Мыслей не осталось. Слов — тем более. Мидорима запрокинул голову, прикрыл глаза и шумно выдохнул. Такао лизнул от груди до ключиц, прикусил венку на шее. Слюна медленно подсыхала на коже, Мидорима чувствовал холодную широкую дорожку. И от этого понимал, что с каждой минутой становится только жарче. И в голове уже всё плавится. Кажется, теперь стало ясно, почему лучшим средством спасения от холода считается секс. Если сейчас их с Такао бросить в ледяное озеро, оно обязательно закипит. Нет, ему не стоит терять здравый рассудок. По крайней мере, его жалкие остатки. В конце концов, Такао уже здесь нет, это очевидно. Он где-то между Адом и Раем, где хорошо и одновременно душно и невероятно жарко. — Лучше не стоит, — запоздало посоветовал Мидорима. Получилось не слишком уверенно. Наверное, потому, что горячие губы Такао ласкали мочку уха, а его упругие ягодицы двигались под пальцами плавно, не быстро и не слишком медленно. Вперед-назад. Вперед-назад. Так как надо. Идеально. Какого черта на Такао всё еще эти джинсы? Почему Мидорима не стащил их с него? Почему они вообще до сих пор не раздеты догола? Потому что они сидят на лестнице прямо напротив входной двери. Нужно подняться. Мидорима думал про умение сохранять холодную голову в любой ситуации, про самоконтроль, про свою волю и терпение. А затем вспомнил, как Такао, стоя на коленях в школьной душевой, бессовестно смотрел снизу и вбирал в рот его член. И это подействовало намного лучше. — Вставай, — скомандовал Мидорима. Выбрался из-под Такао, почти столкнув его с себя, железной хваткой сцепил его запястье и потащил за собой наверх почти волоком. Такао не ответил ни слова. Лишь тяжело дышал позади и с трудом переставлял ноги, пытаясь не упасть. Комната встретила вечерним полумраком и острой прохладой — перед уходом Мидорима в спешке забыл закрыть окно. Но так даже лучше. Ему нужно соображать, ему нужно хоть немного остыть, чтобы сохранить трезвый разум. Ему нужно хоть ненадолго забыть о том, что его кровь вот-вот закипит. Дверь не успела захлопнуться, а Такао как под гипнозом снова тянулся к губам Мидоримы, словно они — единственный источник кислорода во всей галактике. Его пальцы торопливо расстегивали брюки Мидоримы, Такао не отдавал себе отчета уже ни в чем, это точно. Пьяный, совершенно пьяный и ненасытный, он пытался поглотить ещё больше Мидоримы, будто погибнет без него. Будто если сейчас его оставить одного, он иссохнет и рассыплется, превратится в труху в ту же секунду. И от этого хотелось сжать зубы, послать всё к чертям и дать ему всё то, чего он так хочет. Чего оба хотят. Грубо, жестко и грязно. От этих мыслей подгибались колени. Мидорима даже не был уверен, что вот-вот не свалится прямо на Такао. Пряжка ремня брякнула глухо, будто далеко, под слоем воды. В голове шумело дыхание, и как прибой совсем рядом — дыхание Такао. В ушах грохотало сердце, и Мидорима сдавленно застонал в поцелуй, когда рука Такао сжала его член через натянутую ткань белья. Может… и в самом деле плевать на рассудок? Хотя откуда тут вообще взяться рассудку, когда они не прикасались друг к другу черт знает сколько времени. Недели три? Серьезно? Мидорима заигрался настолько, что подписался под этим, сам того не заметив? Подписался не приближаться к этому котлу с не иссякающим безудержным желанием и растопленным цитрусовым джемом вместо крови? Похоже, тут не один Такао идиот. Мидорима очень скоро сойдёт с ума, если не выберется из этого пекла хоть на минуту, вот что. — Шин-чан… — вдруг прошептал Такао. Как вовремя, очень вовремя. Кажется, впервые на памяти Мидоримы он действительно рад, что Такао заговорил. — Что? — спросил Мидорима, и его голос даже почти не дрогнул. Или он просто не способен различить такие мелочи сейчас, когда от жара Такао кружится голова. Такао не ответил, и Мидориме показалось, что ему больно от этого. От невозможности высказать привычной быстрой речью что-то важное, что-то, что застревает в горле вместе с воздухом. Такао опустил взгляд, тяжело дышал Мидориме в ключицы, отрывисто и смазано гладил кожу над резинкой его трусов и всё ещё молчал. А потом утянул за собой. Такао умеет читать мысли. Мидорима убедился в этом, когда он сел на край кровати и безмолвно попросил Мидориму остановиться перед ним. Рваные контуры уличного освещения ложились на тёмную макушку, высвечивали её золотом, прогоняли тень. Эта тень стекала на лицо Такао, укрывала его, надежно прятала от взгляда Мидоримы, словно хотела защитить какой-то его секрет. Но Такао не будет собой, если не угробит все собственным языком, не выдаст себя с потрохами. И этот раз не исключение, только теперь у Мидоримы дыхание споткнулось, когда Такао оттянул резинку его трусов и поймал этим самым горячим мокрым языком головку члена, неторопливо обвёл уздечку и взял в рот. Уверенно и смело, сразу наполовину. Мидорима хотел выбраться из пекла. А Такао безжалостно столкнул его в жерло вулкана. И прыгнул следом. Такао вбирал член в себя, потом отстранялся, оставляя на коже влажный стынущий след, и медленно подавался вперед. Снова и снова. Его рот — разогретая печь, способная обратить в пепел мир. Мир Мидоримы, который уже зашёлся тёмными пятнами, постепенно расплывался, таял на глазах вместе с очертаниями комнаты. Мидорима опустил ладонь на затылок Такао, провёл по мягким, спутанным прядям волос и зажал их в кулак. Просто чтобы удержаться на месте, чтобы не потерять связь с реальностью. Такао двигался плавно, но даже так Мидорима чувствовал одолевающую им жадность. Каждое новое движение становилось шире, размашистей, Такао выпускал член изо рта почти полностью, и, сдерживая кашель, заглатывал глубже. Казалось, ещё немного, и он перегорит вовсе и рухнет без чувств. Его жар передавался Мидориме, расползался от паха к животу и груди, превращая тело в один горячий ком. И требовалось немало усилий, чтобы протолкнуть в лёгкие воздух — он сухой и плотный, царапал глотку прохладой и моментально сгорал внутри. Мидорима бегло облизал пересохшие губы и прикрыл глаза. Через окно комнату заполняла поздняя осень, но расстегнутая рубашка всё равно липла к телу. И ослабленный галстук продолжал душить. Слишком жарко. Слишком. Невыносимо. Нужно хоть немного сосредоточиться. — Такао… — скомкано пробормотал он и не узнал собственный голос — низкий и хриплый. И простое короткое предложение никак не соединялось в связную фразу. В голове вообще пусто, вокруг — тоже. Только темнота и рот Такао. — Слышишь? Не надо так глубоко. Я и без этого скоро кончу. — Я хочу, — ответил Такао и стянул бельё ещё ниже. Кожу обожгло холодным воздухом и тяжелым горячим дыханием. — Я бы проглотил тебя, Шин-чан, — сказал он. — Всего, понимаешь? Сожрал бы вместе с твоими охуительными очками, не оставил ни кусочка никому. Только себе. И Мидорима в этот момент понял, что где-то внутри, под его собственными ребрами тихо искрилось что-то очень похожее. Возможно, формулировка не та, грубее и вульгарнее — в стиле Такао. Но значила она то же самое. Никому. Только себе. Мидорима пытался найти ответ в книге по психологии. И совершенно не замечал, что всё находится прямо перед его носом. Очевидное, прозрачное, как океан. Он открыл глаза, привыкшие к темноте, и посмотрел вниз, туда, где только что по лицу Такао мазнул свет. Его губы и подбородок густо блестели от слюны и смазки. В глазах не осталось зрачков, там раскрылись черные дыры, Такао выглядел таким голодным, что Мидорима не знал, хочет ли снова закрыть глаза или наоборот смотреть на это выражение вечно. Такао — наркоман. И сейчас он ловил приход от первой дозы. Просто безумец. В груди распирало, будто что-то разрасталось там, не находя места. Огромное, мягкое и тёплое. Такао сгорбился, подался вперед, провёл раскалённым языком от самых яиц до мокрой тёмной головки — широко и пошло. Член Мидоримы отозвался, качнулся. Слишком хорошо. И жарко. Да, к черту трезвый рассудок. Мидорима вывернулся из рубашки, отбросил её куда-то в сторону и потянулся к лицу Такао. Коснулся скулы, провел пальцами от подбородка — нежно и медленно — оставляя скользкую блестящую дорожку из уголка его рта. А потом сжал волосы в кулаке — властно и настойчиво — и опрокинул назад на кровать. Навалился следом, забрался выше и навис над Такао, над его лицом. Такао всё же умел читать мысли. Он приподнялся на локтях, зацепил губами твердый член. Обвёл головку языком, забрался кончиком под складку на коже, но почти не двигался. А потом просунул руку между ног Мидоримы и надавил на его зад. И Мидорима понял, что это конец. Воздух в комнате качался и плыл вместе с каждым движением. Мидорима хватался за спинку кровати, цеплялся за покрывало, за забытую в спешке баскетбольную форму, которую стоило бы кинуть в корзину с грязным бельём, но это позже. Всё позже. Сейчас его уносило куда-то далеко, будто он — невесомый и очень маленький в этом огромном космосе. Мидорима старался двигать бедрами осторожно, но выходило рвано, он сбивался с ритма каждый раз, когда головку плотно обхватывало огненное горло. Вот чего он хотел. С того самого дня как их застукали в душевой. Блаженной пустоты в голове и распалённого Такао рядом. Тот лежал под ним, как бездна, в которую так хотелось упасть. И Мидорима падал. Летел туда, как камень, и не существовало больше ничего кроме глубокого рта Такао. Тот сдерживал спазмы и, сминая ягодицы Мидоримы одной рукой, вдавливал его в себя. А второй дрочил — бессовестно и быстро. Дрочить, пока кто-то загоняет тебе в глотку, — запрещенный приём, понял Мидорима на грани сознания. По спине горячим потоком катился жар, от лопаток вниз, к пояснице, будто отовсюду Мидориму накрывало кипящей волной снова и снова. Этот жар собирался внутри, скручивался в тугой узел всё крепче. А потом Такао застонал, горло его завибрировало. И мир исчез. Мидорима качнулся вперед и едва не свалился. Выставил руки перед собой, поймал равновесие, двинул бедрами последний раз и задрожал. Каждую мышцу скрутило судорогой и напряжением, перед глазами разлилась кромешная тьма, в ушах загудело. Оргазм накрыл горячо и тяжело — растёкся по телу той самой лавой, придавил сверху. Мидорима бы точно сейчас рухнул прямо на Такао. Но тот завертелся под ним и придушенно замычал. Мидорима поднялся на нетвердых трясущихся руках, завалился набок совсем без сил. — О, чёрт, — сорвалось с языка, когда Такао рядом с ним закашлялся, схватился за горло. Свет выцепил прозрачные капли в уголках глаз. — Блядь, — сдавленно произнёс Такао, будто в глотку ему натолкали битого стекла. Мидорима, всё ещё задыхаясь, беспомощно коснулся его плеча. Такао шмыгнул носом, сглотнул и выдохнул шумно. — Блядь… — повторил он, тяжело дыша. И повернулся к Мидориме: — Это просто охренеть, Шин-чан, — сказал он. — Я чуть не захлебнулся, но это же просто охренеть! Сколько её было! Я думал, из ушей пойдёт, глотать не успевал. Но это так… охренительно, что у меня слов других нет. Я кончил только от того, что представил, как ты кончаешь мне в рот. А потом ты и правда кончил… И у меня… Черт, аж искры из глаз. Привычная торопливая речь звенела приглушённо, как через толстый поролон. Такао облизал губы. Он дышал часто-часто, жмурился, повертел головой, смахивал со лба длинную челку. Его грудь и живот блестели, словно припорошенные золотой пылью. Только крупные белёсые капли выделялись, одна медленно стекала по боку влажной полосой. Такао казался таким далёким, будто до него миллионы километров. Его дыхание смешивалось с гулом внутри. Но эта капля… Мидорима подался вперед, как заколдованный. Поймал мутный белый комок языком. Вязкий, густой и почти не горький. Наверное, это всё потому, что по телу Такао течёт цитрусовый джем. — Господи, Шин-чан, — глухо прозвучало сбоку. Глаза Такао — пустые и тёмные, одурманенные — метались от его живота ко рту Мидоримы и обратно. Мидорима даже не успел сообразить, когда Такао приподнялся — оказался вдруг так близко, будто за миг преодолел бесконечность — и дёрнул его за галстук. Рот Такао — расплавленный коктейль с лёгким соленым привкусом их спермы — жёг язык. Такао завалился назад и утянул Мидориму за собой, обхватил руками так крепко, словно боялся, что он исчезнет. Его пальцы — ловкие и нежные — огладили шею, поднялись выше, впутались в волосы на затылке. И ровно от этого места по телу вновь прокатило волной жара. Руки Такао источают пламя. Несомненно. — Подожди, — тихо прошептал Мидорима. Язык ворочался с трудом, переваливался во рту, как комок мокрой ваты. — Ты знаешь, я плохо умею ждать, — безапелляционно ответил Такао. Вывернулся как-то, упёрся пахом в бок Мидоримы. Там стояло, будто и не было ничего пять минут назад. Три недели воздержания. Для здоровых молодых старшеклассников. Невообразимо много, вот что. — Мы не купили смазку, — невнятно возразил Мидорима и мысленно прикусил этот комок ваты во рту. Почему он не предусмотрел всё заранее? Он должен был вспомнить про аптеку по пути сюда, он обязан был подготовиться. — Крем, — коротко изрёк Такао. Мидорима моргнул, затем — ещё раз. Выцелил затуманенным взглядом тумбочку. Рядом с будильником стоял недавно купленный тюбик дорогого импортного крема для рук. Белый с зелёной полосой поперек, в полумраке он казался смазанным размытым пятном. Мидорима даже не хотел думать, когда Такао умудрился его заметить. — Крем, — отстранённо повторил Мидорима. И вновь нырнул вслед за Такао в их личный Ад.