Концерт

Мидориме было тепло. Так тепло, будто он спал на огромной глиняной печи. Тело пустое и в то же время тяжелое, словно и не его вовсе, словно от Мидоримы остался только сгусток сознания. И теперь оно просыпалось и с каждой минутой ощущало всё вокруг так остро — всё ярче и ярче. Мидорима открыл глаза. Нечётко очерченная светлая комната немного расплывалась, но взгляд уловил в углу стул, на котором обычно бы аккуратно висела школьная форма. Но сейчас он был совсем пустым. И Мидорима понял, что если чуть приподняться, то можно увидеть усыпанный скомканной одеждой пол. В любой другой день у него бы глаз задергался только от одной мысли о подобном. Но не сегодня. Мидорима не напряг — даже не попытался напрячь — ни одну мышцу, чтобы оторваться от горячей груди под щекой. Такао лежал почти под ним, как под ещё одним одеялом, хотя Мидориме казалось, что это Такао укрывает его. Даже во сне руки Такао не размыкались, обхватывали широкую спину Мидоримы. Его пальцы подрагивали иногда, будто через них проходит короткий разряд. Этот разряд кусал кожу лопаток почти неуловимо. Если бы кто-нибудь сказал Мидориме, что Такао на самом деле робот и по ночам просто переключается в режим энергосбережения, но никогда не спит по-настоящему — Мидорима бы не удивился. Рядом с ним он бы уже не удивился ни чему, вот что. Мидорима зашевелился, когда руку сковало, будто превратило в плотную резину. Если они всё это время лежали в одном положении, она затекла так, что ещё половину дня будет только изображать видимость, иллюзию наличия конечности. Хотя сейчас всё его тело — одна двухметровая иллюзия, выплавленная из свинца. Неподъемная, ей-богу. Наверное, всё, на что сейчас был способен Мидорима — медленно дышать и сонно моргать. И от этого становилось легко и очень хорошо. Очень. Над ухом хмыкнуло что-то, промычало. Наверное, спящее сознание Такао. У него сейчас тоже тела быть не должно. Хотя вон звук издать способен. Даже во сне. Если он не затыкается, даже когда спит — он точно не человек. Правда и это Мидориму совершенно не удивит. Можно подумать, великая новость. Такао заворочался под ним, причмокнул пару раз сухими искусанными губами. И открыл глаза. Мидорима не видел этого, но почувствовал так явственно, всей кожей, почти осязаемо, будто взгляд Такао скользил по его плечам и рукам мягким пером. А потом исчез. Мидорима через силу запрокинул голову. Такао сонно жмурился и тёр веки. Каждое движение выглядело знакомым, но немного другим, не таким, как раньше. Будто любое действие Такао задевало что-то в груди, расслабленные нити чувств — мягко и невесомо. Будто Такао был так близко, прямо внутри Мидоримы, а здесь осталось лишь его отражение. Растрепанная, свисающая на глаза челка, тонкие линии бровей, сморщенный нос, родинка на шее — светлая, почти незаметная, как песчинка. Мидорима знал каждый сантиметр этого тела, но всегда замечал что-то новое, незнакомое, приковывающее взгляд. Может, поэтому у Мидоримы дыхание перехватывает каждый раз, когда он смотрит на него? Вроде бы, вот Такао, здесь, перед ним, а на самом деле давным-давно впитался в его кожу, смешался с кровью, заполнил до кончиков ногтей и волос. Или он просто раздвоился, раскололся на две половинки, чтобы быть одновременно и внутри и снаружи, со всех сторон, потому что с какой-то одной — будет слишком мало, нестерпимо мало. Ему всегда будет мало. Им будет мало. Мидорима прикрыл глаза, ткнулся носом куда-то в грудь. Губы пригрело, словно не он поцеловал тёплую кожу, а это сердце оттуда, из-под рёбер, само поцеловало его. Горячее и необъятное, огромное, которое тоже вот-вот разорвется, потому что не может уместить в себе самого Такао. И Мидориму. И прошедшую ночь, и эту комнату, и вселенную, потому что она бесконечна даже для них двоих. От этого уголки губ подрагивали, поднимались вверх. — Шин-чан, спишь? — спросонья голос Такао звучал тихо, немного сипло и лениво. Но Мидорима даже не уверен, что его собственный вообще кто-то услышит. — Нет, — коротко ответил он. Снова забрался руками под Такао, прижался к нему всем телом. Такао горячий, как масляный обогреватель. Нет, если бы у Мидоримы сейчас было чуть больше сил, он бы обязательно проверил, не тянется ли откуда-нибудь из этого разогретого тела провод к розетке. Вдруг вчера упустил из виду. Или Такао подзаряжается только по ночам, а значит, сейчас этот провод точно должен быть. Мидорима проверит. Чуть позже. — Как себя чувствуешь? — спросил он. Тон его голоса постепенно обретал форму и цвет, просыпался вместе с владельцем. — Пока ещё не чувствую, — усмехнулся Такао. — Когда проснулся, подумал, что у меня этот… Как его… — Сонный паралич, — подсказал Мидорима. — Точно, — подтвердил Такао и больше ничего не стал говорить. Они лежали молча, Мидорима дышал в шею Такао, а тот — в его висок. Перебирал пальцами волосы на затылке, иногда прекращал — ждал, пока подзарядится, — и снова зарывался в длинные пряди. — Шин-чан, — позвал Такао вскоре. — Я пить хочу. — Я тоже, — честно отозвался Мидорима. На самом деле он хотел пить с того момента, как проснулся. А если быть совсем честным, то, кажется, они иссушили друг друга досуха ещё около полуночи. — Что будем делать? — поинтересовался Такао и добавил: — Сразу говорю, в камень-ножницы-бумага я играть не буду. И даже больше, если ты не принесешь нам воды, мы умрём, потому что я не смогу шевелиться ещё век. Или два. Мидорима улыбнулся самыми краешками губ. — Мне носить тебе воду целый век? — спросил он. — Или два, — поправил Такао. Мидорима приподнялся на локте, заглянул в безмятежное лицо, — Такао улыбался ему, точно так же, как вчера в парке, своими ясными глазами, — и поцеловал, нежно, почти целомудренно. Два века? Мидорима, в общем-то, не против. Да, пусть будет два. Пусть будет вечность.