Концерт

— Ты серьезно что ли, Шин-чан? — уточнил Такао, оторвавшись от попкорна и скептически выгнув бровь. Он косился на стоявшего посреди комнаты Мидориму с сомнением, даже несколько настороженно. Ну почему он никак не может запомнить, что Мидорима не умеет шутить? — Абсолютно, — ответил Мидорима твёрдо. Упер руки в бока, выражая предельную заинтересованность в решении текущего вопроса. — Просто постарайся вспомнить, — ещё раз попросил он. Такао повисел в прострации еще пару секунд, не отводя глаз от совершенно серьезного лица, затем медленно опустил руку в картонное ведерко, ухватил пару сладких воздушных зерен кукурузы, закинул их в рот, не спеша зажевал. Мидорима ходил поперек комнаты уже пятнадцать минут и упорно допытывал Такао одним-единственным вопросом. Точнее, он не совсем ходил. Переступал устало с ноги на ногу, делал два-три шага и садился на кровать, но его так распирало изнутри, что он поднимался снова, не без труда переставляя ватные ноги. Похрустев зёрнами попкорна, Такао задумчиво покивал себе самому, будто ответил на какой-то вопрос. Яркая подсветка ноутбука высвечивала его лицо белым, делала более отстраненным и безучастным. — Окей, — очевидно, примирившись с настойчивым требованием Мидоримы, озвучил он. Вдохнул, выдохнул и весь прямо превратился в средоточие мысли. На целых семь секунд. — Нет, ну Шин-чан, ты хоть понимаешь, о чём меня просишь? — вдруг как-то слишком живо заговорил Такао. Когда заряд батарейки преодолевает пограничную отметку в пятнадцать процентов и в девяносто — индикатор меняет цвет. Сначала с красного на оранжевый, затем — на зеленый. До зеленого Такао ещё явно было далеко, по крайней мере, до его обычного насыщенного ярко-зелёного. А вот оранжевый очень даже подходил. — Господи, Такао… — закатив глаза, сокрушенно, почти отчаянно выдохнул Мидорима. — Что? — возмутился Такао. — Ты, можно сказать, силой заставил меня явиться на концерт, — заявил он с такой убеждённостью, что Мидорима лишился дара речи. — Продемонстрировал мне, так сказать, просто фееричный кавер на саундтрек из моей почти самой любимой игры, а потом утащил из зала, будто все те тысячи аплодисментов били по твоей несравненной головушке. В какой момент я должен был разобрать финальную речь этой Кэтрин Де как-её-там? — Де Кроц, — на автомате поправил Мидорима и краем глаза уловил наскоро поджатые губы Такао. Тот сдержался, чтобы не обронить лишнего. Чего-то вроде «Да, неважно». Вместо того он спросил уже спокойнее: — Зачем тебе это? Мидорима терпеливо втянул воздух — запах сладкого попкорна защекотал нос. Сестра, наверное, обидится, когда не найдёт его в шкафчике. Пожалуй, завтра придётся купить ей большую порцию. И ещё что-нибудь, чтобы загладить вину. — Шин-чан, я не помню, правда, — вдруг произнес Такао. В его глазах мелькнуло что-то такое виноватое и в то же время утомлённое. Такао умел говорить глазами. Когда у него не оставалось сил, он всегда говорил с Мидоримой взглядом. И, по правде говоря, говорил почти так же много и красноречиво. «Пожалуйста, давай просто отдохнём сегодня, — читалось в этом взгляде. — Просто побудем вдвоём». То, что так густо распирало Мидориму сегодняшним утром, — с каждым часом всё сильнее, — посмотрело чуть тоскливо и молчаливо склонило голову. Мидорима поправил очки, сделал глубокий вдох, словно попытался собственным дыханием затолкать это чувство поглубже, заглушить его. Не получилось, оно упрямо застряло в груди — широкое и тёплое — оно давило на рёбра мягко, но настойчиво. Нужно было просто усмирить его, вжать обратно, чтобы не мешало, чтобы можно было немного подумать. Мидорима шагнул вперед, забрался на кровать, устроился позади застывшего в ожидании Такао. Дотянулся до лежавшего рядом ноутбука, вновь поставил его на колени Такао. — Давай смотреть дальше, — сказал он. Поправил подушки за спиной, взбил их, обнял Такао под грудью и притянул к себе. — Шин-чан? — неуверенно произнес Такао. Мидорима хотел сказать «включай», но Такао завертелся, извернулся как-то и заглянул ему в глаза. С волнением и дрожащей тенью беспокойства. Похожий взгляд у него был неделю назад, когда они стояли там, на дороге, по пути в магазин талисманов. Когда Мидорима произнес вслух что-то ужасное, что не должен был, но оно сорвалось с губ и ужалило Такао. Он не хотел. Просто так вышло. Рядом с Такао иногда было невообразимо трудно контролировать себя и свои слова. Эмоций откуда-то бралось столько, словно на него опрокидывали бочку человеческих чувств, и все они — густые и горячие — смешивались и пропитывали Мидориму насквозь. И с каждым проведенным вместе днем этих чувств становилось все больше, они переплетались внутри, какие-то выгорали и испарялись, другие — росли, зрели, становились плотнее и весомее. Одно из них сейчас готово было проломить грудную клетку. Если бы Мидорима открыл рот, оно вырвалось бы и облепило макушку Такао. Мидорима покосился на лежавшую на тумбочке книгу по психологии. Этого нельзя допустить. Точнее, не желательно в данную минуту. Это не по плану, а у Мидоримы хоть что-то в жизни должно сохранить порядок и расстановку. Нужно выиграть немного времени. И хорошенько подумать. А ещё — убрать это встревоженное выражение с лица Такао. Мидорима подался вперед, коснулся губами его виска. Непослушная прядка щекотнула под носом, горячая кожа припекла губы. У некоторых нормальная температура тела точно не тридцать шесть и шесть. Такао не шевельнулся, будто осторожно замер под нежностью поцелуя. Затем вдохнул глубоко, медленно выдохнул. И расслабился. Растёкся в руках Мидоримы, прикрыл глаза, вжался плечом в его грудь. — Прости, что не смог вспомнить, — тихо произнёс он и добавил: — Всё, что я вижу перед глазами, это чёрный галстук на твоём голом мокром торсе, — Такао потянулся, поцеловал ямку между ключиц Мидоримы. — Не могу убрать эту картинку из головы, хоть убей. Хотя нет, не убивай. Я и так немного не живой после вчерашнего. Как всегда, он в своём репертуаре. Мидорима усмехнулся, склонился, вновь прижался губами к тёмным волосам. Такао едва приподнял голову, будто подставился под это прикосновение. На языке перекатились слова, Мидорима еле успел плотно стиснуть зубы, словно решетку опустил. Протянул руку, щелкнул по клавише. Фильм снова зазвучал визгом шин и грохотом стрельбы. Про этот боевик Такао рассказывал недавно. Он должен отвлечь его на какое-то время. Заезженный до дыр сюжет, стандартная погоня, ранение главного героя — не особо серьезное, но которое обязательно задержит его на столько, чтобы главный антагонист истории успел его найти. Всё как в любом другом боевике. Мидорима не смотрел. Так, разве что краем глаза изредка поглядывал, чтобы потом можно было поддержать неизбежное обсуждение. На самом деле, Мидорима часто закрывал глаза. Закрывал и дышал затылком Такао, время от времени пытаясь проглотить скачущие от щеки к щеке слова. Такао сидел неподвижно, даже как будто бы не дышал. Может, заснул? Мидорима наклонился вперед, заглянул сбоку в его лицо. Такао не спал. Он не отрывал глаз от пальцев Мидоримы, скрещенных на его животе. Или, скорее, уставился в пустоту, потому что взгляд у него был застывший, отсутствующий. — Такао, ты смотришь фильм? — спросил Мидорима. Такао будто не отреагировал, не услышал вопрос. Моргнул только. А потом нажал на паузу. — Она говорила что-то о том, что если вас пригласили на этот концерт, значит, вы очень дороги этому человеку, — задумчиво сказал он. — И дело даже не в цене билетов. В груди стукнуло так, что Мидорима чуть не подавился воздухом. Лишь молчаливо открыл рот. — Я вот думаю, — продолжил Такао. — Шин-чан, ты так настойчиво просил вспомнить эти слова. Ответь честно, ты знал? Такао ковырял ногтем кончик тейпа на большом пальце Мидоримы. Вообще-то, подобного лучше не делать. Но сегодня Такао, кажется, можно всё. Мидорима проследил за движениями его пальцев на своей руке. — Да, — ответил он. — Госпожа Де Кроц всегда говорит нечто подобное по завершении своих концертов. Я… хотел, чтобы ты услышал. — Получается… — тихо сказал Такао, накрыв ладонь Мидоримы своей, тёплой. — Это и есть вторая причина, по которой ты пригласил меня на её выступление? — Да. Такао наконец обернулся, заглянул Мидориме в глаза. Его взгляд — ясный и прозрачный, как водная гладь — грел почти осязаемо. — Значит, я пришёл как раз на всё самое интересное, — отметил Такао и улыбнулся. — И всё-таки ты романтик, Шин-чан. Казалось, его взгляд припёк щёки, они горели, как под горчичником. — Заткнись, — буркнул Мидорима смущённо. Поджал губы, сгорбился, спрятал лицо на плече Такао. Тот хмыкнул, переплёл их пальцы, притянул руку Мидоримы, приложил к своим губам и замер. Даже через тейп ощущалось его тепло. И еще что-то, словно в этот простой жест Такао вложил нечто очень личное и глубокое — важное. Предназначенное только для Мидоримы. Тёплый сгусток под рёбрами Мидоримы надулся, тихо лопнул и сразу растворился, растёкся по всему телу от макушки до самых пят. Он теперь не давил на грудь, не рвался наружу, а наполнял изнутри, просачивался через кожу и дыхание, будто тянулся к Такао, обнимал его вместе с Мидоримой. Мидорима поцеловал Такао в плечо, ткнулся в шею, втянул носом запах его кожи и поцеловал снова. Глупо, наверное, но, похоже, он действительно романтик. Самый нелепый их представитель, вот что. Потому что он бы дышал им всю жизнь. Тишина окутывала их. Только куллер ноутбука приглушенно шелестел в пушистое одеяло. Такао прижимал ладонь Мидоримы к своей щеке, еле-еле касался губами кожи, почти невесомо. Мидорима чувствовал щекотку от его дыхания и обнимал так крепко и нежно, что сам едва не терялся в этой странной, внезапной близости. Он лишь прикрывал глаза и беззвучно вдыхал Такао. Ему больше не нужны были слова. Им не нужны были слова. Мидорима подумал, что пора бы убрать обратно в шкаф ненужную и абсолютно бесполезную книгу по психологии. *** — Шин-чан, у меня закончился сок, — сообщил Такао. Он развалился на кровати, как на шезлонге с мягкой спинкой из горы подушек. — Ты водохлеб, вот что, — отозвался Мидорима, в очередной раз вылезая из-под одеяла. Родители приедут только вечером, и Такао бессовестно пользовался этим и вовсю эксплуатировал его. — Хотя нет, не так, — следом заявил Мидорима. — Вся влага просто испаряется в тебе, организм не успевает ее усваивать. — Ничего не поделаешь, — лукаво бросил Такао и засмеялся почти как раньше — звонко и жизнерадостно. Восстановился, судя по всему. Подзарядил батарейку. Ещё бы, весь день прохлаждаться в постели, пока кому-то приходится за ним ухаживать. Любой бы на его месте был жизнерадостным. — Я серьезно, Такао, — ответил Мидорима. Не успел даже встать с кровати, завалился обратно, на Такао, забрался руками под одеяло. — Где там этот шнур? — сквозь его смех и оханья спросил он. — Выдерни его, а то точно мне весь дом спалишь. — Нет, Шин-чан! Не надо! Нет! Такао барахтался и хохотал, выдавливал из себя страдальчески-жалобное «Прекрати, мне щекотно!», силился оторвать от себя руки Мидоримы и снова хохотал, потому что, наверное, невозможно было не смеяться. Горстка попкорна рассыпалась по одеялу. Но даже это не заставило Мидориму спрятать улыбку.