Демоны внутри нас

Я вернулся в комнату действительно счастливым человеком. Представляя, что я снова стану жить с Ваней, что я снова буду ворчать на него из-за запаха водки и странных улыбочек, а он будет терпеть постоянный дым, переодически мистически появляющиеся пентаграммы, иногда пережидать в коридоре, когда я буду проводить очередной ритуал, а еще... еще... Столько всего. Я реально сейчас улыбаюсь как последний придурок, наверное, я и есть придурок. –Ну что, признался Ванечке в любви?– саркастично хмыкнул француз вместо приветствия. –Я не люблю его. Сколько можно объяснять?– я только вздохнул, падая на свою кровать и закрывая глаза тыльной стороной ладони. Говорю я это уже ради приличия и, возможно, по привычке, прекрасно понимая, что переубеждать Франца – пропащее дело. –Но ты же переезжаешь к нему, верно?– он сел в позу лотоса, начиная смотреть на меня, немного прикрыв глаза и нахально улыбаясь. –Откуда ты... Ты что, подглядывал за нами?!– я вспыхнул как бочка с бензином, в которую кинули зажженную спичку, тут же подскакивая и садясь на кровати, хмуря брови и сжимая губы в тонкую полоску. –Ну конечно нет. Просто это у тебя на лице написано,– парень сделал такое лицо, будто я сказал самую большую несуразицу, которую ему приходилось слышать когда-либо в своей жизни. Я фыркнул. И правда, как я мог подумать такой бред?.. Падаю обратно на кровать и смотрю в потолок: гладкий, чисто выбеленный, чем-то напоминающий снег, наверное... холодный такой. Иван тоже холодный. Да какого черта мне даже потолок напоминает об этом русском?! Ненавижу себя за это. И его ненавижу. Он, наверное, приворожил меня. Вот подлец. Ублюдок. Злодей. Дурак. Грустно и саркастично хмыкаю собственным мыслям, чувствуя, что немного успокаиваюсь от того, что мысленно подобрал синонимы к "Ваня". * * * Как ни странно – а это меня очень удивило – Яо даже не стал возражать моему возвращению. Будто он и так знал, что все именно так и будет. Странный он, этот китаец. Нужно записать себе, что все китайцы странные. Мы даже в коридоре столкнулись перед его отъездом: ноль реакции, только сдержанная улыбка. Правда потом он что-то сказал на китайском, надеюсь, что он все-таки не обматерил меня. Это было бы, кхм, неплохо. Хотя, если у меня сейчас забрали бы Брагинского, то я бы глотку перерезал. На улице, в день отъезда основной массы студентов, началась настоящая метель. Так зябко, даже несмотря на то, что в помещении тепло. Все-таки погода сильно влияет на людей, что бы не говорили. Я, вежливо постучавшись, но ответа не дожидаясь, ввалился в комнату к русскому, затаскивая вместе с собой свои чемоданы и целую волну сдержанной радости. Он читал, даже не сразу заметив меня. Интересно, что это за книга такая, что он даже шум и меня(!) проигнорировал? Мысленно пообещал себе, что обязательно узнаю. Почему-то очень захотелось броситься на шею к Ивану и сказать о том, что я невероятно рад собственному возвращению и тому, что наконец нашел место, где мне действительно хорошо, но вместо этого... –Здравствуй. Я могу уже... – киваю на свою старую кровать, проклиная собственную нерешительность. –Добро пожаловать домой, – Ваня мягко улыбнулся, получая улыбку от меня в ответ. И это получилось как-то нормально, естественно, будто так и должно было быть, будто он готовился произнести именно это и знал, что я войду именно сегодня, именно сейчас. Войду и останусь. Почему-то не хотелось сейчас ничего разбирать. Я просто опустился на кровать, мысленно переносясь на полгода назад. Как мало и, одновременно, как много всего случилось. Я поднял глаза на него. Как много в нашей жизни может изменить всего один человек? И мой ответ. Внимание! Все. От хода мыслей и взгляда на мир, до интересов и внешнего облика. У него большие, но такие изящные руки, даже не верится, что кто-то такой массивный, одновременно ещё и такой элегантный. Он все еще читает, но мне не видно, что именно. Лицо сосредоточено, губы сжаты, а брови немного сдвинуты, но при этом он улыбается: так легко и невесомо, будто эта улыбка случайно появилась, да так и осталась. Наверное, в книге какой-то напряженный момент, раз он так сосредоточен. И тут меня осенило, зрение поменялось, а руки стиснули матрац. Я резко втянул в себя воздух, наконец осознавая, чётко и ясно: я люблю его. Чертовски сильно люблю. Настолько, что сгораю снова и снова, воскрешаясь фениксом в своей же груди из горстки пепла. И показалось, что это конец вечности. Показалось, что вечность может закончиться. Тут же разбились все замки и цепи, что сковывали мое сердце и чувства. Настал конец тех ужасных дней, когда я не понимал, что со мной. Или это только начало всего? Или конец? Я так невероятно запутался, что, наверное, моя бедная голова сейчас взорвется тысячью вулканов и взлетит вверх, подрываясь, как салюты на Рождество. Даже не сразу понимаю, что он уже не читает, а с недоумением смотрит на меня. А я на него. Придурок. На этот раз не он – я придурок. Краснею словно маков цвет и отворачиваюсь. –Что-то не так?– у меня голова закружилась от этого голоса: мягкого и тихого, будто обнимающего словами. Я впервые позволяю себе принять то, что мне чертовски нравится этот голос, позволяю себе быть пойманным, обезоруженным и... счастливым. – Нет-нет! Все нормально! Хорошо!– буквально кожей чувствую, как глупо сейчас выгляжу, но мне все равно. Я понял! Чтобы хоть немного скрыть неловкость и ликующее выражение на лице, все-таки берусь за чемоданы, наконец отворачиваясь от него. Всю свою волю, собирая её в кулак, пускаю на то, чтобы убрать ненавистную краску с лица и кончиков ушей. Ну Артур... Кто ж знал, что ты гей. А тут на тебе. Замечательно. Ваня только хмыкает, возвращаясь к своему блокноту. Если этот тупой русский не ответит мне взаимностью, то я придушу его, придушу этим шарфом, который он никогда не снимает. И он будет мучиться, пока не согласится быть со мной. Ох, какой же я коварный... В этот вечер я лег с кучей мыслей: о предстоящей рождественской тусовке среди оставшихся студентов, о Иване, о своих чувствах, снова об Иване... –Спокойной ночи,– Брагинский выключает свет и прыгает под одеяло, накрываясь им почти с головой. –Спокойной...– тихо выдыхаю я, даже не веря, что могу снова сказать это ему. Но глаза закрыть не могу, сна нет совершенно. Да и какой тут вообще сон, когда он рядом. Ночь ясная и тихая, а снег сияет так, будто вобрал в себя весь свет дня и теперь стремится отдать его за несколько секунд. Тихо поднимаюсь со своей постели. –Вань? А я же никогда не называл его так. Ну так, вот так вот. Жаль, что он этого не слышит. И как можно так быстро засыпать? Как ребёнок, честное слово... Тихо хихикаю в ладонь, а смех мой тает, застывая, инеем на окнах нашей комнаты. Удобно устраиваюсь на стуле возле его кровати и смотрю, смотрю, смотрю.. Вслепую, вновь перелистай Пергамент, нам доступных тайн. Лёд, раскаленный докрасна. Любовь страшнее чем война. Почему-то сейчас вспомнились строки из русской песни. Кажется, я именно от Ивана её и слышал. Немного глуповато улыбаюсь, рассматривая его черты. Мягкие, хоть и большие, будто ведут борьбу за место на его лице. Начинаю рисовать его взглядом. Вывожу волосы, лоб, брови, спокойно прикрытые глаза и ресницы, что сейчас не трепещут, нос с горбинкой, наверное, большеват, но такой... Его. Покончив со скулами, натыкаюсь на губы и чувствую, что задыхаюсь. Но тут он захрапел. Вот так испортить всю романтику мог только этот идиот. Откидываюсь на спинку стула, складывая руки на груди и фыркая. Нужно будет вылечить его от этой хрени, иначе как мы спать вместе будем? * * * – Керкленд! Вот ты где, бездельник! Помоги хоть чем-нибудь – сходи за выпивкой, а, – американец ворвался в комнату, заставляя меня раздраженно закрыть книгу. – Чего вы там за банкет устроили? Радуйтесь, что я вообще иду и деньги вложил, – я поднялся, смеряя Ала уничтожающим взглядом и проходя мимо. И чего этот нахал вообще раскомандовался? Будто он здесь главный. Хотя он и главный. Главный идиот. В выпивке я никогда не разбирался и, буду крайне откровенным, она на меня плохо действует. Я человек мнительный. Такой, что полнеет от вида полной чашки с едой и пьянеет от вида рюмки или, чего уж там, даже глотка любого спирта. Так жаль, что это не распространяется на спорт и, сколько бы я не ходил в спортзал, все равно в зеркале как был дрыщ, так и остался дрыщ. Лучше мне на сегодняшней вечеринке к выпивке не прикасаться... Думаю, что не смогу сдержать поток признаний к одному высокому русскому в старом шарфе. А этого пока лучше не делать... Кручу в руках бутылочку с ромом, оглядываясь на корзинку, полную баночек с пивом. Альфред сказал, что их должно быть много, но нужно взять чего-нибудь подороже и "поприличнее". Будто их когда-то волновала "приличность". В итоге на меня странно оглядывались, наверняка отмечая про себя то, что немного странно заставлять такого слабого на вид парня тащить такое огромное количество выпивки. Будто у меня был выбор! * * * Когда я, наконец, уставший и, наверняка, бледный, ввалился в зал, который всему курсу отвели для празднования Рождества, то народ уже собрался, но был ещё вялым. Кажется, что все ждут только меня. Точнее, то, что я несу. С облегчением сваливаю ношу на Людвига и Альфреда, которые быстро потащили ее по столам. Что-то мне подсказывает, что единственное, чего хотят все эти люди – напиться вдрызг. Придется нам, Ванюша, сбежать и... Стоп! Нет-нет! Артур, прекрати даже думать о подобном. Уже так привычно выискиваю Брагинского в толпе. Он сдержанно слушает что-то доказывающего ему Родериха. У него за плечами гитара! Вот это да! Пожалуй, услышать, как этот человек поет – это то, ради чего стоит жить. И, если верить моему предчувствию, сегодня я услышу его гитару и голос. Стараюсь принять безучастный вид и подхожу к этой парочке, складывая руки на груди. – Да мы обязаны выступить дуэтом! Это даже не обсуждается! – Эдельштейн топнул ногой от возмущения. –Я же уже сказал, что сыграю всего одну... О, Артур, привет, – Ваня улыбнулся шире, помахав мне рукой, а я поблагодарил того, что предусмотрел полумрак в комнате, ведь, клянусь, я покраснел, улыбаясь в ответ. Пожалуй, я стал слишком сентиментальный и не могу не признать, что меня это напрягает. –О чем речь? – перевожу взгляд на Родериха, который только фыркнул, отвернувшись и пробубнил что-то невнятное. – Он предлагает мне сыграть дуэтом, как гитарист и пианист, а я отказываюсь, ведь буду играть всего одну песню, – русский вздохнул, устало потерев переносицу. – Я слышал, как ты играл на крыше! Я не отступлюсь! – австриец аж перешёл на повышенные тона, хмурясь и сейчас больше походя на обиженную и разбалованную даму из высших слоев общества. – Я не буду, сказал ведь, – Иван продолжал сдержанно и вежливо улыбаться. – А то, что ты подглядел... это не очень-то приятно. – Отстань уже от него. Он упертый, как баран, – я фыркаю, отворачиваясь и скрывая улыбку за зевком. Эдельштейн, продолжая бушевать, свалил, а Брагинский закашлялся, призывая мое внимание. – Не, ну спасибо, но... – Да брось, я сказал то, что ты и так прекрасно знаешь, – только пожимаю плечами на насмешливо приподнимаю бровь. – А почему ты хочешь сыграть только одну песню? Если ты играешь так хорошо, что даже этот скептик захотел тебя в партнёры... – Просто не хо... Но его прервали. Белобрысый парень залез на стол с баночкой пива в руке и закричал, обращая на себя взгляды всех присутствующих. – Я очень рад, что именно меня попросили говорить за всех! – Ты сам полез, – оборвал его Люда, вздыхая. – Молчать! Я тут речь толкаю, а не ты! Так вот, дорогие мои. Мне было очень приятно учиться с вами, надеюсь, что так будет и дальше! Так выпьем же за то, чтобы отношения в нашей дружной компании не портились, а только свежели! – Гилберт тут же приложился к своей баночке, а его примеру, разрезая воздух в комнате радостными криками, последовали другие. Краем глаза замечаю, что Брагинский приложился к фляжке, которую я ему недавно подарил и ухмыляюсь. Этого и следовало от него ожидать. – А ты не будешь пить? – он вопросительно оглядывается на меня. – Аа... Нет, не хочется, – болтаю в стакане минералку и лгу. Хочу я выпить, очень хочу! Но если выпью, то признаюсь тебе, раскрою свою душу, обниму, прижмусь к широкой груди и уткнусь в плечо носом, вдыхая твой запах, а этого сейчас ну никак нельзя. – Эй! Керкленд! Чего это ты как девчонка? Ну-ка быстро пей! – Гилберт спрыгнул со стола, подлетая ко мне и буквально всовывая в лицо баночку с пивом. Нет. Нет-нет. Держись, Арти. Ты сможешь, сможешь... – Спасибо, – слегка смачиваю губы, стараясь потом не облизывать их. А так хочется выпить все до дна и забыться, ведь он наверняка меня только другом и соседом по комнате считает. Он ведь ко всем добрый, а я... а я просто один из всех. Кажется, Ваня уловил мою заминку, постаравшись уйти от темы. – А хотите, я сыграю? Только одну, но она очень хорошая, – он мягко и естественно улыбнулся, а я умер. Ну как можно быть настолько приятным и настолько... Ох. * * * – Только предупреждаю, что играю лишь при полной тишине и внимании, – Брагинский устроился возле стены на стуле с гитарой в руках. Я затаил дыхание, ловя каждое движение его рук, каждый вздох и выдох. И мне все равно на то, что я и правда веду себя как влюбленная девчонка. А, может, мне это вообще нравится! И снова я лгу. Наконец он начал играть, закрыв глаза. Он что, играет с закрытыми глазами?.. * * * – Маятником встала жизнь, Острием четко намечена грань От ненависти до любви. Я отражаю отсутствие травм. Я никогда не играл никому. Моими слушателями были лишь случайные люди, которые, чаще всего, скоро забывали то, что услышат. Так не хочется открывать глаза, ведь знаю, что стоит мне их открыть, как я снова увижу его глаза. Хотя какая разница, если я вижу их даже тогда, когда мои собственные закрыты?.. – Очень не хочется знать тишину, Я ведь отточено чую войну Между движением вверх и откатом назад. Дай мне свой взгляд, я прошу, подари мне свой взгляд! Мне все равно на то, что со мной. Мне плевать на правила и мнения, я просто хочу, чтобы он всегда был счастлив. До этого момента я играл только звёздам. Они самые благодарные слушатели. Даже мои сестры никогда не слышали моей игры, хотя я бы хотел сыграть той из них, которой уже нет в живых. Прости, Оля, я ведь обещал, что не буду грустить. – Четкий, как сон, и уверенный отблеск побед. Кто-то спасен, а кого-то давно уже нет. Только оставленный след на поверхности грез Нас заставляет придумывать что-то всерьез, отражаясь как свет... – Я отражение серого снега, Я отражение серого неба, Я никогда не споткнусь о реальность преград. Дай мне свой взгляд, я прошу, Подари мне свой взгляд! Знал бы этот англичанин, как я хочу сделать его счастливым, не бегал бы от меня, как от прокаженного. От этих его метаний у меня начинается название рассказа Антоши Чехова – "Тоска". Пальцы перебирают струны гитары совсем не спрашивая разряжения на очередное движение и будто действуя сами по себе, вот и мелодия будто течёт сама, без моего влияния. Всегда нравилось это чувство. – Ломаные миражи - лишь отраженье погасших планет. Это рифмуется жизнь с тем, для чего меня, в сущности, нет. – Знать одиночества привкус хмельной Я, обесточенный, вслед за тобой Ты обернешься, я знаю, ты дашь мне свой яд. Артур, я прошу, нет, я умоляю, будь счастлив. Дай мне обнять тебя и защитить от этого мира, от колкого снега и языков огня. Я прошу за это так мало: всего лишь вдохнуть твой запах, почувствовать твоё тепло. Разве это так много? Скажи мне, разве много? – Дай мне свой взгляд, я прошу, Подари мне свой взгляд... Как сквозь толщу воды слышу аплодисменты и медленно раскрываю глаза. Кажется, я забыл, что нужно улыбаться. Олечка, я ведь обещал тебе улыбаться...