Демоны внутри нас

Я боюсь дышать, будто один маленький глоток воздуха может разбить этот образ передо мной на сотни маленьких кусочков. Все, что я могу, это смотреть не отрываясь и забывая моргать, немного нервно комкая край шерстяной изумрудной рубашки в большую клетку. Меня переодически бросало то в жар, то в холод, а серая футболка под рубашкой намокла от холодного пота, который периодически прошибал меня. Я ни разу в жизни не слышал такой игры. Мне даже на долю секунды показалось, что он поет для меня. Наверное, просто фантазия разыгралась... Я закрыл глаза, глубоко вдыхая и присоединяясь к общим овациям, даже выдавливая на лице жалкое подобие улыбки. Мне понравилось, но... та, кого он просил подарить взгляд... Это точно не я. Даже просто потому, что я не "та", а "тот". Не успеваю толком понять, зачем именно это сделал, как уже чувствую, что глотку, а затем и желудок обожгло спиртом. Теплота разлилась по всему телу. Привычно захотелось ещё. Делаю один "добавочный" глоток, второй, третий... И не останавливаюсь. * * * – А Артур да-аёт! Уже четвертая бутылка! Ребята, сейчас что-то бу... ик... будет!– Людвиг размахивал чем-то над головой с такой быстротой, что невооружённым глазом нельзя было понять, что это, всего-навсего, футболка. Всего-навсего его футболка. – Дай...те мне е-его... фак... Язык у меня заплетается так, что говорю только прилагая огромные усилия. Кажется, будто он вырос в несколько раз и теперь занимает всю полость рта целиком. Перед глазами все двоится и качается. Или это я качаюсь? Не важно! Ноги совсем ватные, а движения абсолютно хаотичные и неправильные. Такие же неправильные, как и то, что сейчас происходит. – Сюда этого... прид... Ик! Придурка сюда!.. Бра-агинского! Нет, Артур, остановись. Тебе не нужно делать то, что ты хочешь. Да, Артур, скажи это. Ты можешь делать все, что хочешь. Меня просто плющит и разрывает, а моя бедная голова... в ней мысли путаются и жужжат, подобно пчёлам на сотах. Пытаюсь сфокусировать зрение и отыскать в полумраке между тел его фигуру, но не вижу. Я не могу найти его. Он... Слишком далеко. Он сам – слишком далёкий. Будто мираж в пустыне: сколько бы ты не бежал к нему – он только становится дальше. Вываливаюсь в коридор опустевшего на каникулы общежития, а в голове только одна мысль: "найти Брагинского и сказать все, что думаю, а ещё сделать все, что хочу." Коридоры кажутся бесконечными, а двери множатся, растраиваясь, откуда-то вылезают тени, хватая меня за лодыжки и заставляя зачертыхаться и неплохо так приложиться носом об кафельную плитку. А откуда в коридоре кафельная плитка?.. Как быстро в этой школе делают ремонт. Я и следить не успеваю за переменами. – Мм... Ва-аня... Кажется, я говорю это только силой воли. И переворачиваюсь на спину тоже только силой воли. – Ванечка... – вытягиваю руку, но не сразу нахожу ею нос, сначала пощупав по всему лицу. Подношу руку к глазам и тут же испускаю страдальческий стон, смотря, как красная жидкость медленно сползает по пальцам. А дальше только темнота. Беспросветная, давящая на каждую клетку тела. * * * – Артур, ты слышишь меня? Сколько будет пять помножить на семь? Арту-ур, – кто-то щёлкает пальцами перед моими глазами, а я только недовольно морщусь. Чертовски сильно тошнит, а во рту это классное перекати-поле. – Воды...– я и сам не узнаю свой голос, ставший хриплым и едва слышным, будто наждачная бумага. Губами тут же чувствую прохладное стекло и, немного позже, ледяную воду. Делаю несколько жадных глотков. Кто-то отстраняет стакан, а я облизываю пересохшие губы. Дышать стало намного легче. – Повторяю еще раз: сколько будет пять... – Ваня?! – резко подскакиваю, морщась от острых болей по всему телу и от того, что позволил себе так назвать его. Хотя какая сейчас разница? Брагинский осторожно, но настойчиво укладывает меня обратно. – Да я это, я. Так сколько будет пять помножить на семь? – он морщится. Наверное, не слишком приятно видеть меня в таком состоянии. Ну простите, какой есть. – Чего ты привязался?.. – Отвечай. Быстро. – Ну тридцать пять... – устало закрываю глаза. – Меня зовут Артур Керкленд, мне девятнадцать лет, я учусь на первом курсе лучшей школы искусств в Англии. Достаточно? – Это... было уже лишнее, – он только вздыхает, поднимаясь. – Если ещё что-то нужно, то я рядом. Он видел меня в таком состоянии и даже, скорее всего, дотащил до комнаты. Меня наверняка рвало, только я этого не помню, ведь в животе жуткая пустота. И он так смиренно терпел все это... – Сколько времени я проспал?..– слегка приподнимаюсь, чтобы видеть его, сидящего на своей кровати и смотрящего на меня. – Около девяти часов. Но ты не совсем спал. Это, скорее, было состояние сильнейшего опьянения с бредом и прочим, – он пожал плечами, отворачиваясь. – С бредом?.. И что я... – Хрень всякую, не заморачивайся, – он перебивает меня на полуслове. Я только хмыкнул в ответ и тоже отвернулся. На душе было так мерзко, как в старом сыром подвале, где воняет трупами крыс и плесенью. Надеюсь, я всё-таки не взболтнул лишнего. – Иван... – Что-то ещё принести? Воды? – он привстал, но я не вижу этого, а понимаю по звукам. – Нет. Я извиниться хотел... Прости, – сам поражаюсь тому, что только что сказал. Но это, наверное, было правильно. Ведь он, наверняка, натерпелся из-за меня. – Я сплю или ты только что извинился? – похоже, он удивлен не меньше моего. – Если ты это из-за того, что мне пришлось немного посидеть с тобой, то ничего страшного. Мы же не чужие, в конце концов. Мы не чужие. Мы. Не. Чужие. Я не знаю, мне смеяться или плакать. С одной стороны радоваться надо, но с другой... Значит, я просто сосед по комнате, просто Артур, просто друг или, что ещё хуже, знакомый. * * * Рождество и каникулы закончились также внезапно, как и начались. Пошли серые будни, полные подготовки к экзаменам. Они тянулись вязко и долго, будто жидкая карамель. И все бы ничего, ведь все первогодки сдают экзамены, наверное, и я справлюсь, только вот... Иван Брагинский, мой сосед по комнате, перестал обращать на меня внимание. Мы ограничивались "доброе утро" и "спокойной ночи". Чувство одиночества засасывало меня в свой водоворот, не собираясь выпускать из замкнутого круга. На деревьях начали проклевываться первые зелёные листочки, на улицы выползли влюбленные парочки, оттаявшие после зимней спячки, запели птицы, а солнце начало греть. Одним словом – весна подкралась незаметно, не спросив разрешения и даже не постучавшись. Это было внезапно, признаюсь. У всех депрессия проходила, а у меня она, зараза, наоборот пришла. И, похоже, решила остаться надолго. * * * Снова наблюдаю за тем, как он рисует. Это какой-то пейзаж. На Ваниных холстах всегда лето. Я уже понял, что он рисует только свою родину. Все чаще старые русские деревни, берёзовые рощи, дубравы, озера, реки и поля... Так много бескрайних полей. Подсолнухи, пшеница, гречиха и ещё что-то непонятное. Наверное, он скучает по этому всему... Иногда на портретах появляется девушка с красивыми формами и короткой стрижкой. Она всегда широко улыбается и, кажется, светится изнутри. А ещё вокруг него крутится эта Наталья. Я было думал, что она успокоилась, но нет... У нас возле двери каждый день оказываются любовные письма, которые я благополучно выбрасываю. Не знаю, чего именно я хочу этим добиться. Все равно у него однажды появится девушка, а я так и останусь чем-то, что так похоже на "друг". – Извини, а кто это? – киваю на ту самую девушку на холсте. Брагинский вздрагивает, оборачиваясь и непонимающе хлопает глазами. Он раскрывает рот, что бы что-то сказать, но тут же его закрывает. Проходит мучительная минута. – Оля. Сестра. Она мертва, – он разворачивается, кусая губу. Мне показалось, или у него блеснули глаза? – Не хотел задеть... – неловко шепчу извинения, возвращаясь к своей экзаменационной работе: одна из улочек Лондона, серое небо, дождь и человек под зонтом. А что? Рядом со мной сидит предмет моей любви, которому я уже черт знает сколько не могу признаться! А не могу просто потому, что боюсь получить отказ. Ясно дело, что я рисую всякую депрессивную хрень. Обычная реакция моих мозгов на стресс в виде улыбчивого дурачка в шарфе. – У тебя здесь облако слишком светлое. Выглядит неестественно. Я и не успеваю сообразить, как он несколькими ловкими мазками подправил небо на моём холсте, дохнув на открытую шею прохладным дыханием и пустив стада мурашек по всему телу. Он был так близко. – Спасибо... – у меня не получается справиться с голосом и выходит жалко. Мне внезапно стало противно от самого себя. Я такой же жалкий, как и мой голос сейчас. Противно. – Да не за что, обращайся, – он произнес это с мягкой улыбкой, снова возвращаясь к своей работе. Правду говорят: когда полюбишь человека, то начинаешь видеть в нем только хорошее. Я тоже слабо улыбаюсь, но не выдерживаю нахождения с ним рядом, пусть даже вокруг нас и вся группа. Немного резковато поднимаюсь со своего места и, ничего не сказав, ухожу. Дверь туалета маячит где-то впереди. Только бы добраться до нее... Щёлкает замок, а я, оперевшись о раковину, смотрю на себя в зеркало. Все те же растрепанные соломенные волосы, все те же зелёные глаза со светлыми ресницами, все тот же вздернутый нос. Я выгляжу так же, как и вначале этого года, но... будто что-то новое загорелось во взгляде, что-то иное появилось во всем моем образе и во мне в целом. Возле моего дома есть торговка цветами. Женщина необыкновенная и, будучи маленьким, я часто помогал ей. Она с одного взгляда определяла, когда молодой человек влюблен и хочет купить цветы для своей второй половинки. Она говорила мне, что это по глазам видно – они горят. Я не верил и смеялся над этим. Кажется, теперь поверил. Запрокидываю голову и смеюсь так, будто я психически больной и только что увидел восставшего из гроба Чаплина, выплясывающего передо мной со своей тростью. – Я ведь никогда не смогу признаться ему... Я ведь... Я ведь просто слабак, – на этот раз усмехаюсь уже грустно и, сполоснув лицо ледяной водой, возвращаюсь в аудиторию. Я не смогу. И шанса не будет. Медленно, но уверенно, с края стола слетает хрустальная чашка с отборным дорогим английским чаем. Ещё несколько дюймов и она ударяется об пол реальности. Осколки, как в замедленной съёмке, разлетаются вместе с каплями терпкого напитка. * * * – Поздравляем! – Вы большие молодцы! – До встречи в следующем учебном году! – Мы встретимся летом, обещаю! Голоса долетают до меня будто из-за плотного стекла, да и изображение размазанное. Выделяется только один человек. Похоже, Ваня счастлив. Он наконец вернётся на родину. Хоть и только на лето, но все же... Я рад за него. Это же так прекрасно. А знаете, что ещё прекрасно? Вру я прекрасно. Нихрена я не счастлив. Родители нашли мне место дизайнера в Лондоне, говорят, что с детства на меня эти люди заглядывались. Говорили, что талант. У меня, ага. Они хотят принять меня прямо сейчас, пока мой "утонченный вкус" ещё "не испорчен этим ужасным художественным образованием". А это значит, что я больше не увижу ни Раскины, ни Ивана Брагинского. Это значит, что я должен забыть его, ну, или промучиться от безответной любви. Перспектива довольно заманчива. – Артур! Поздравляю! Мы хорошо потрудились в этом году, – русский широко улыбается, пожимая мне руку и два раза хлопнув по моему плечу. Я натянуто улыбаюсь, смотря в его глаза и чуть не упав от "дружеских хлопков". – Ага. Хорошо тебе отдохнуть. – Тебе тоже. – Пока,– разворачиваюсь и, волоча за собой чемодан, направляюсь к такси, которые заботливо поджидали студентов. – До скорого! – крикнул высокий парень со светло-русыми волосами с пепельным оттенком. Да как ты не понимаешь, глупый, что не будет никакого "скорого", что вообще никакого не будет. * * * Я смотрел на то, как Артур садился в такси и на то, как это такси быстро укатило. Смотрел и комкал в руках бумажку на которой, на скорую руку, было нацарапано: "Может, погуляем завтра? Буду ждать тебя в кофейне "У Мари" на Оксфорд Стрит в 6 АМ." Я так и не смог отдать. Иронично усмехаюсь, закидывая на одно плечо гитару и беря в руку чемодан. Я затопал по плитке в сторону автобусной остановки, думая о зеленых глазах. На душе скребли кошки, а в горле стоял ком, будто я собираюсь расплакаться. Глупый я, так и не смог сказать всего, что думаю, этому англичанину. И прекрасно я знаю, что он с этого года бросает Раскину и идёт работать на пригретое местечко. А я буду возвращаться вечером с занятий и думать о том, что не успел, не смог, не посчитал нужным. И мне будут сниться изумрудные глаза. * * * Сигаретный дым поднимается вверх, а моя рубашка, наверное, пропиталась им насквозь, так же, как и я сам. Я теперь работаю в офисе. Обычный, штампованный дизайнер. Разве что начальство меня любит немного больше, чем остальных. Мне это льстит, но не более. Нервно смотрю на время. Я жутко опаздываю, а все из-за этого сгоревшего завтрака! Ну разве я виноват, что сегодня годовщина! Ровно два года, как я не видел Брагинского. Самое смешное, что у меня не осталось ни телефона, ни аккаунта хоть на одной социальной сети Вани. Вообще ничего. Я ни у кого не брал телефона, да и на Фейсбуке ни к кому не добавлялся. Не люблю я эти сближающие вещи, предпочитаю держать дистанцию. Новые брюки немного жмут и в идеально-белой рубашке некомфортно. Гораздо удобнее мне было бы остаться дома, но, останься я, пришлось бы пойти рисовать на улице, а на этом много не заработаешь. Мне продолжают приходить его образы во сне, я почти физически чувствую, как он меня обнимает. И, стоит мне проснуться, как начинает раздирать чувство одиночества. Я продолжаю по привычке желать ему спокойной ночи, но, вместо того же в ответ, получаю лишь темноту и полупустую большую кровать. Я не знаю, зачем купил ее, но чувство одиночества от кучи свободного места как-то не пропадает. Я даже собаку завел, чего уж там! Но и она не смогла изгладить из памяти образ русского парня. Случайно сталкиваюсь с кем-то и поспешно извиняюсь. Пожилой мужчина, которого я задел, что-то недовольно проворчал, направляясь дальше. А я замер. В нескольких метрах от меня все тот же поношенный свитер, все те же рваные штаны, старый шарф, лиловые глаза, славянское лицо... Стоит и улыбается. Широко так, тепло, будто светится изнутри. Как в очередном сне улыбаюсь ему в ответ и подхожу, помахав рукой, точно старому знакомому. Он машет в ответ и немного щурится. У него за два года щетина выросла. Что, Ванюша, потаскала жизнь, да? – Привет. Сегодня такое небо красивое. Такая погода хорошая, – он говорит, как ни в чем не бывало, добавляя, совершенно не меняя ни лица, ни тона. – Все так спешат куда-то, а я просто люблю тебя. – Ч-что?.. – мой голос дрожит, а брови ползут куда-то вверх. Что он только что сказал? Любит меня, да? Издевается что ли? – Люблю тебя, говорю, – Иван переходит на шепот, нежно касаясь моей щеки и продолжая лыбиться, как придурок. Я, вместо сотен пустых слов, притягиваю его за ворот свитера, буквально впиваясь в губы. Сигарета, про которую я, клянусь, успел забыть, падает на асфальт. Такие мягкие, хоть и потрескавшиеся, такие родные и желанные губы. Я столько раз представлял себе это и, наконец, сделал. Вбираю каждую каплю его существа, попутно отдавая всего себя. На нас наверняка смотрят, но не все ли равно, когда его руки наконец притянули меня за талию ещё ближе? Не все ли равно, когда он так активно отвечает на мои поцелуи? Не все ли равно, когда в моем сердце, впервые за последние два с половиной года, появилась уверенность в завтрашнем дне и в собственном счастье? –Будто все демоны вырвались из нас, – как-то невпопад прошептал я, прижимаясь к поистине богатырской груди Вани. Моего Вани. Теперь я его уж точно никому не отдам, никаким странным китайцам и бешеным Наташам. –Они так долго ждали, – гоготнул Брагинский, почти душа меня в медвежьих объятиях. – Отпусти! Пусти, придурок!.. Вот ведь зараза, а...