once upon a dream

- Это революция, - заговорщически шепчет молодой маг ей на ухо, и Ариана с понимающей улыбкой откидывает голову назад, в действительности, не понимая и не принимая сейчас ничего, кроме исцеляющих поцелуев в макушку. И робкого «можно я заплету тебе в волосы золотистую ленту?» от любимого человека. - Это апокалипсис, моя дорогая, апокалипсис, что окончательно сотрет с лица Европы всю грязь, всех этих высокомерных магглов, усомнившихся в уникальных возможностях волшебства и отказавшихся увидеть в нас своих истинных божеств. За что они жестоко поплатятся, даю тебе слово. Даю тебе слово - апокалипсис уже близко, и низшим существам придется подчиниться его воле - служить другим. Или умереть. «Умереть, а как это?» - спросила бы она у Геллерта, но сделать это физически она не может, она не может обхватить чужое лицо руками и крикнуть, что крепко привязана и сердцем, и душой, что поддерживает Гриндевальда во всех его начинаниях. Она даже готова умереть ради великого долга перед любимым, пожертвовать собственной жизнью или пожертвовать жизнями незнакомцев, если это хоть немного приблизит Геллерта к внутреннему миру с самим собой. К миру во всем мире. Она ведь действительно готова умереть за него, при этом совсем не подозревая о предназначении данного слова. «Умирать странно». Но жить без присутствия и одобрения близкого друга - еще странее. - Это пробуждение, - он дотрагивается волшебной палочкой до ее белоснежной ключицы и наколдовывает полевые цветы, ведет дорожку до пупка, выпуская ползучую ветку, которая сразу упирается блондинке в шею, - ты ощутишь каждой частичкой своего прекрасного тела, Ариана. Ты почувствуешь, как оно перевернет все привычное внутри. Но сейчас она чувствует только то, как обидно жалят шипы розы Геллерта, то, как тело внезапно оказывается в горизонтальном положении и также внезапно перестает подчиняться хозяйке. По идее, Дамблдор должна бы уже привыкнуть: тело подводит ее не в первый раз в жизни, но в первый раз оно абсолютно точно находится под воздействием посторонних чар. Неужели чар Гриндевальда? Дамблдор не понимает. - Успокойся, Петрификус Тоталус не причинит тебе никакого вреда, милая, просто послушай меня дальше... Свободной рукой он продолжает гладить ей волосы, спокойным голосом рассказывает о свойствах наложенного заклинания, извиняется, но «в любом случае, ты бы не поняла концовку и рискнула воспротивиться, а я ужасно не люблю, когда ты сопротивляешься». - Я не люблю заставлять тебя делать что-либо по принуждению, так что сегодня я облегчу тебе эту задачу. Закрой глаза. Закрывай, ну. Ариана смотрит куда-то сквозь парня и до сих пор ничего не понимает, открывая и закрывая рот от легкого шока. Пусть Геллерт объяснит, пусть колючие листья не причиняют больше боли мягкой коже, потому что раньше они не причиняли. Пусть все прекратится, прекратится?.. «А как это все прекратится?». - Я знаю, как, - заговорщически шепчет молодой маг ей на ухо и прижимает палочку к незащищенной шее, собираясь взмахнуть режущими чарами в последний раз, - добро пожаловать в новую эру, Ариана. В новую эру меня и Альбуса, где, к большому сожалению, уже не будет места для тебя и меня. Где не будет нас с тобой, понимает она и воспламеняется. Горечь несправедливости и обиды освобождает слабое тело от невидимых пут и обжигает любимому человеку лицо. Выжигает апокалипсис в груди, вырывая болезненную тягу к любви и власти, к власти над ее любовью. Отброшенный к стене Геллерт вопит, чтобы она не сжигала тело до тла, дала шанс на божественное исправление, но наколдованные им цветы давно пропахли гарью. Скоро они пропахнут свежей золой хозяина, совершившего последнюю ошибку в жизни, завершившего, наконец, внутренний апокалипсис с самим собой. - Радиоактивная, радиоактивна...АААААА-РИАНА, УМОЛЯЮ ТЕБЯ, СМИЛУЙСЯ!!! «Убивать странно».