По кругу

      Ночь не дала мне успокоения, потому что я не спал большую её часть. «Почему?» — спросите вы. Сон не шёл. Сначала я просто ворочался в постели, подминая под себя раз за разом одеяло, что тоже не очень способствовало засыпанию. А потом в пустой моей голове всплыл вопрос: «Что я только что собирался сказать?»       И я, правда, пытался отбросить эти мысли, но свежесть воспоминаний не желала отступать.       Ночью всё кажется таким простым, легко решаемым. Ты лежишь в постели и размышляешь о том, что, вот, «завтра я встану пораньше, начну завтракать (хотя никогда этого не делал систематически), готовиться к чему-либо, уберу какую-то комнату, поговорю, наконец, с тем-то человеком», и с чистой совестью засыпаешь, настроив себя на такие планы. А наутро встаёшь как обычно, за завтраком делаешь только пару глотков воды, в подготовке пишешь два слова и даже не вспоминаешь об уборке, а говорить с «тем-то» как-то неудобно…       А ещё ночью с лёгкостью можно признаться перед собой в чём-либо. Всё равно никто об этом признании не узнает, а самому себе может стать лучше.       Что я собирался сказать? Что мне нравится этот вид! Вид смущённого Виктора.       Но это откровение не разогнало тучи в голове. Только сгустило.       И накатывающий сон как рукой сняло. В принципе, ничего страшного не произошло. Ведь нравиться может самое разное, но… Что-то внутри меня подсказывало, что моё «нравится» какое-то другое.       Да, мне интересно проводить время с Витей, но также я люблю говорить и с Подземными, и с Валерой, и с Игорем. И всё-таки, паршивая догадка не спешила переворачивать песочные часы, что отсчитывали мгновения до того, как я произнесу в голове это. Ха, я, вроде, не писатель, чтобы строить такие выразительные предложения и метафоры, но нужно же как-то отвлекаться.       Может, я много думаю? Слишком загоняюсь? Я и размышлять-то над чувствами толком не умею, а тут разбирайся, Кирочка, с тем, что ты даже объяснить примерно не можешь.       Строить проблемы на пустом месте так в стиле людей.       «Ну нравится вид и нравится, успокойся», — повторяю себе, делая ударение на слово «вид», и почти успокаиваюсь…       Но так и не засыпаю.

***

      Как жестоко может быть утро. Ранний будильник безжалостно звонил где-то в черепе, а глаза моментально высыхали, будто в них насыпали песка. На миг даже показалось, что я перед сном знатно напился, и это не могло не напугать. Но память о ночных раздумьях начала возвращаться, и уж не знаю, что было бы хуже: напиться или действительно вспомнить об этом.       И, наверное, ночью всё воспринимается не так остро, словно через марлю. Поэтому, пропустив ещё раз все мысли через себя, я поистине ужаснулся.       Мне нравится вид Виктора. Смущённого, но всё же Виктора. И теперь «нравится» предстало мне во всей красе, обрушившись, как лавина на альпиниста, как каменная плита на муравья. Напиться явно не хуже.       Такое начало дня не обещало ничего хорошего.

***

      Я честно пытался не пересекаться с Витей, но он буквально преследовал меня везде, куда бы я ни подался. У входа на кладбище Зунов долбил в уже промёрзлой земле очередную яму, одетый в одну футболку. Валера потом долго ругался, что Витя так безрассудно работал на снегу. В минус десять! В легонькой футболке! А парень отшучивался тем, что кровь достаточно горяча, чтобы не дать умереть от обморожения или простуды за то время, что он был без своей куртки.       Они спорили в коридоре, так что и там Витя не оставлял меня в покое… Ну, он-то был очень увлечён Лерой, это я, обеспокоенный своими думами и выводами, не мог перестать замечать всюду парня.       В кабинете всё было не намного проще, потому что теперь со мной была только моя голова, которая стала моим врагом.       Любые попытки перестать видеть Витю (его напряжённые и прекрасные руки) перед глазами очень успешно проваливались после максимум минуты воспоминаний всяких песен или дворовых игр. За этот день я не вышел из своего кабинета, чем вызвал подозрительные взгляды со стороны патологоанатома. Он ничего не говорил, но время от времени искоса посматривал в мою сторону.       Саша был выходной, а Витя слишком занят спором с Валерием, поэтому я успешно (в отличие от попыток прервать поток мыслей в сторону явно не обделённого мускулатурой молодого парня) отсиживался в своём уголке на своём стуле с не своими мыслями. Моими они точно не могли быть.       Стоило только выйти на этаж, Витя заприметил мою скромную персону и подозвал к себе, чтобы я поставил точку в очередном споре с Валерой. Анжелу просить у него ума, наверное, не хватило, потому что та преспокойно устроилась на скамье в коридоре и наблюдала за этими двумя. Лера утверждал, что в женщине важны умения, как, например, готовить или слушать мужа, а Витя говорил, что без нормального общения нельзя и друзьями считаться, что уж о супружестве говорить. И когда Зунов спросил, что я жду от моей женщины (будущей?), я замер посреди прохода.       Потому что в моей голове всплыло лицо Ангелины, но какое-то… более резкое. Как если бы это был Витя, а не Геля.       Меня словно током прошибло, и я поспешил ретироваться под «что это с ним?» от Валеры и «эм, я не знаю…» от Вити.

***

      Я ведь говорил, что ничто и никто не сможет заставить меня стать геем, и я очень надеюсь, что мой вывод из многочасового рассуждения неверен. Потому что по нему следует, что мне серьезно нравится Виктор. В том самом, чёрт его дери, смысле. И я был раздавлен. Данная мысль придавила меня своей сколько-то-тонной плитой отчаяния.       То есть я и утром подумывал об этом и был в ужаснейшем настроении, но сейчас я полностью осознал кошмар происходящего. И мне просто физически стало плохо.       И именно в этот момент дал о себе знать дверной звонок. Саша ещё вне квартиры начал воодушевлённо говорить о том, что у него появились супервкусные шоколадные конфеты. Видимо, что-то во мне его напугало или взволновало, потому что он тут же побелел и завёл меня в кухню. — Что с тобой, друг?       Он спешно положил кулёк с конфетами на стол, меня усадил на мягкий стул, а себя — на табурет.       Шоколадные, да? Мои любимые, но сейчас даже смотреть на них немного тошно; думаю, я даже близок к тому, чтобы вывернуть себя наизнанку. Может, немного преувеличиваю, но состояние «плохо» сложно описать словами, не прибегая к таким странным сравнениям и гиперболам.

***

      Саша перевёл меня в свою квартиру, где ничего не подозревающий Семён смотрел телевизор. Я так и не сказал ни слова, всё сильнее и сильнее чувствуя ком в горле. «Как же меня так угораздило? Может, это всё-таки не так? Ну, пожалуйста…» — всё, что занимало мои мысли, и это никак не способствовало улучшению ситуации.       Наверное, я бы даже и не заметил смену обстановки, если бы не достаточно громкий звук телевизора. Вообще, я редко смотрел его хотя бы потому, что в моей квартире не было такого, поэтому мне было удивительно слышать чьи-то посторонние голоса в жилище друзей.       И я не знаю, почему, но мой слух уловил лишь: «Думать, что любить — плохо, — полный идиотизм, потому что любовь не может быть плохой. Бывают плохие люди, любовь — нет».       И я почувствовал это. Жжение в глотке и отвратительный кислый привкус в основании языка. Спазм скрутил живот, и меня молнией снесло со стула. Тот, конечно, с грохотом упал, но прежде этого в кухне мой и след простыл. Скрипнула дверь в туалет, и я еле успел пасть на колени перед унитазом.       Говорил же, что внутренности решат погулять. И да, преувеличил, потому что рвало меня, естественно, не органами. Саша, причитая, влез в узкую комнатку и навис надо мной. Что делать? А вот спросите. Кто бы знал, что нужно предпринять, когда твой друг сначала выглядит как покойник, а потом внезапно срывается с места и бежит выворачивать свой желудок в туалет. Он осторожно положил ладонь на спину между лопаток, когда на минуту прекратило рвать, но стоило мне чуть разлепить глаза и увидеть свои «дела», новая боль прошила пищевод.       Обжигающая кислота прилипла к языку, и желудок продолжал сворачиваться, хоть извергать что-либо перестал. Саша дрожащими руками (будто он тут корячился над унитазом, а не я) помог мне подняться и выйти в ванну. Холодная вода полилась по рукам и лицу. Семён что-то говорил Саше, но весь мой слух теперь сосредоточился на струе, что быстро утекала в водопровод. Остудив лицо и прополоскав рот, я выпрямился и взглянул на своё отражение. Всё то же лицо, только глаза покраснели от слезинок и рот кривился. — Что это такое было, Кира? Отравился? Простудился? — налетел Саша, с испугом осматривая меня. Приложил ладонь к моему лбу, к щеке, сравнивая температуру со своей. — Не думаю, что это так, — криво усмехаюсь и стараюсь не закрыть глаза. Почему-то я очень сильно устал. — Так, Кирилл, пошли, приляжешь. Измерим всё-таки температуру, а то мало ли, — сказал Семён. Он хмурил свои брови в беспокойстве, и мне стало стыдно за… за то, что меня вырвало. Не знаю, может ли быть за это стыдно. Ведь, ну, что такого? Ну поплохело, с кем не бывает, но всё равно жар прилил к лицу. — Точно температура! Весь покраснел! — вскинулся друг, вылетая из ванной в кухню. За аптечной, наверное. — Ну, вот, что за суетливый человек!       Я поплёлся за Семёном, который повёл меня в зал и указал на диван, перекладывая подушку на край. Солнце скрылось за бетонными многоэтажками, но свет в комнате ещё не был включён. Только телевизор синел в полутемноте и не ронял ни звука.       Саша зашёл в комнату, тихо ругаясь под нос. Он ковырялся в достаточно большом ящике, кое-как удерживая тот в левой руке. «Сейчас… Сейчас я тебя найду, чёртов градусник», — повторял друг, когда поставил аптечку, если я правильно понял, что это она, на пуф рядом с диваном.       На плите засвистел чайник и спустя пять минут в комнату вошёл Семён. Он нёс два прозрачных стакана. В одном плескалась сиреневая вода, в другом — жёлтая с листиками трав. — На, выпей это, — он протянул мне первую кружку, — это марганцовка. Шура, ищи уголь и Фуразолидон. — Фура-что? — Саша кинул мне чехол с градусником и вновь залез в ящик. — Маленькие жёлтые таблетки.       Друг извлёк из аптечки бумажную упаковку и блистер с яркими кругляшами. Пока я закладывал градусник под мышку и глотал отвратительно безвкусный раствор, Семён выдавил шесть таблеток угля и три Фуразолидона. При виде этой горсти, появилось ощущение, что вода начала идти обратно. — Я не отравился, точно вам говорю, — я поставил на столик полупустой стакан и провёл ладонями по лицу. Хотелось спать. — Я видел, как ты «не отравился», — скривился Саша, тоже без особого энтузиазма глядя на ладонь деда. — Я серьезно, просто… перенервничал, наверное… — Перенервничал? И что же тебя такое беспокоило, что ты решил лицом к лицу поприветствовать наш унитаз?       И я вновь замолчал, стушевавшись. Семён вздохнул, посмотрел на таблетки и вышел из комнаты. Саша сел на самый край сиденья, едва ли не сваливаясь с него, и начал крутить большие пальцы вокруг друг друга.       Второй стакан приветливо пах травами, и лёгкий пар поднимался над прозрачным стеклом. Семён вернулся в зал с маленькими капсулами из Киндер Сюрприза. В них бренчали недавно вытащенные таблетки. — Выпей чай, он не убьет тебя. — Спасибо, — почти горячая жидкость потекла в глотку, разгоняя тепло сначала по груди, а потом по всему телу. — А! Градусник! Давай его сюда, а то сейчас перегреешь.       Тот предсказуемо показал тридцать шесть и шесть градусов, после чего был тщательно встряхнут и помещён обратно в свою коробку. После всех этих экзекуций, деревянная аптечка была возвращена на своё почётное место в одном из ящиков на кухне. — Ты же знаешь, что можешь нам доверять? — тихо сказал Семён, усаживаясь прямо на столик, в дециметре от стакана с марганцовкой. Я неуверенно кивнул. — Ты можешь не говорить нам сейчас, что случилось. Но если ты не сможешь с этим разобраться или справиться, приходи сюда. В любое, как говорится, время дня и ночи, — он похлопал меня по плечу, смотря прямо в глаза. Саша смотрел также тепло и успокаивающе, с маячившим на дне взгляда беспокойством. — Подумать только, ещё пару часов назад я был готов купить водку и попасть под машину в двух шагах от зебры.       С нервным смешком выдал себя на блюдечке. И мне не хочется говорить «с голубой каёмочкой». Глаза Саши в ужасе расширились, он весь подобрался, выпрямляя спину, и уже было открыл рот, но тут же закрыл, видимо, не найдясь, что сказать. Меня же начало мелко трясти. Надеюсь, это тряска не перед плачем. Семён заметил это, стащил с кресла плед и укрыл меня им.       Как же я не хотел себя так плохо чувствовать. «Выговорись, и станет легче», — так твердят кухонные психологи? — Возможно, мне нравится человек. Он не совсем совершеннолетний, совсем чуть-чуть, но это только полбеды, — я смотрел строго в кружку, где к стенкам приклеился лепесток липы, насколько я мог посудить. Не смел поднять взгляда на друзей, а тряска, кажется, только усиливалась. И теперь даже начал дрожать голос… — Другая половина… Это… Э-то… — запинка заставила зажмуриться. Если сейчас скажу, то получается, признаюсь. Признаюсь в том, что я… гей (не смог сказать оскорблениями, потому что так обозвал бы себя, да?). Возможно, потеряю единственных близких друзей. Со скандалом. С битьём лиц. И останусь один с пониманием такого ужасающего факта. — Кирилл, тебе не обязательно насильно говорить. Что ты пытаешь себя? — Я не могу, не хочу не говорить. И не могу сказать. Боже ж мой! — прикладываюсь лбом к рукам, ударяясь о кружку, — Почему всё это так сложно… — я залпом допил остывший чай и поднял взгляд на Сашу (потому что он сидел передо мной). Тот вздрогнул от моего резкого выпада. Друг выглядел очень обеспокоенным и запутанным. И заинтересованным. — Это п-парень…       Выражение лица друга медленно вытянулось в удивлении, но он тут же выдохнул как-то облегченно? Семён тихо вздохнул, проводя своей широкой ладонью по лицу. Меня всё ещё трясло, но я уже не обращал внимания на это. Что с ними такое? Они не злятся? Не огорчены? Не радуются? Что они?.. — Ты ещё такой ребёнок, Кирилл, — понимающе улыбнулся Семён. Что?! Как можно это так просто воспринимать? О, они решили позлорадствовать. Класс, спасибо, фортуна, я вновь убедился, что ты отстой. — И прежде, чем ты начнёшь тут выдумывать всякое и больше нервничать, — мужчина вмиг стал серьёзнее, возвращая руку на моё плечо и чуть встряхивая меня, — что тебя так напугало? Возможная реакция других или сама мысль о том, что ты можешь быть геем?       Вопрос так и повис в воздухе, потому как я не знал, что ответить. Может, Семён что-то прочитал в моём взгляде или на лице, но он быстро отнял руку (я, было, подумал уже, что от отвращения), чтобы взъерошить мои волосы. Мужчина забрал кружку со стола и вышел из зала.       «Дурак ты», — послышалось со стороны Саши. Он откинулся на упругую спинку и теперь мягко массировал виски пальцами. Мне снова стало неловко, но, правда, как-то легче. Дрожь прошла, мысли немного прояснились и я мог смотреть на этих странных Подземных. Какие же они всепонимающие! Я улыбнулся такой мысли, на что Саша стукнул меня по колену. — Ты меня так напугал! Я думал, что ты чуть ли не какую-нибудь старушку зарезал. И про водку… Я очень и очень, и очень! надеюсь, что ты не настолько серьёзно, чтобы воплощать задуманное в жизнь. — Ну, теперь точно нет, — уверен, что моя улыбка выглядела очень тупо. — И ты, ну, не… злишься? Или там, м, не огорчён или что-то такое? — Нет, конечно. Влюблённость — это очень классно, особенно если вспомнить, что ты ещё ни разу ни на кого не западал. Я чувствую какое-то облегчение, потому что ты не преступил закон, не отравился, не заболел, а просто понял, что тебе нравится кто-то. Может, для тебя это и стресс, и судя по всему, действительно! Но я… ну, ладно, я рад, что всё обошлось малыми потерями. — Малыми? — это кольнуло, потому что для меня это не «малыми». — Эй, бро, да ладно тебе. Пожалуйста, успокойся и выдохни. Это не страшно. Ничего ужасного не произошло. Светлые чувства — это круто. Раз ты сегодня так много думал, то подумай ещё чуть-чуть и пойми, что гей — это не синоним слова «плохо» или ещё чего-то такого. К тому же… что, бисексуальности у нас уже не существует? Не будь так критичен к себе, Кир… У тебя не выросла третья рука, ты не стал каким-то отморозком и даже не сжёг родное село! Жизнь продолжается, и в ней ровным счётом ничего не изменилось, верно? Ты также продолжишь ходить в Розу красить покойников и пить со мной чай, болтаться где-то под крышей, рисовать картины и портреты, продавать их и рисовать снова. Будешь также ходить по нашему городку, кормить лебедей, когда их снова выпустят, также есть те чёртовы конфеты, которые, между прочим, очень вкусные! В твоей повседневности изменится всего одна вещь: в ней появится кто-то, из-за кого будни будут чуть ярче и веселее. Может, конечно, и наоборот: ты будешь страдать из-за безответки, но с этим мы справимся! Алкоголизм твой победили и это отправим в нокаут!       Друг активно жестикулировал, пока произносил эту ободряющую речь, чуть не снёс стакан из моих рук, даже бровью не поведя. В конце он пафосно поправил свой воротник и пригладил волосы. Что ж, это, правда, нормально? Улыбка, которая появилась на лице от слов Саши, стала понемногу угасать, потому что я вновь вернулся к мыслям. Точно ли нормально? Или это мнение одного только Саши? Что, если он просто пытался меня подбодрить, не говоря от чистого сердца? — Что бы ты там не думал, кончай уже, а то мозг взорвётся.       Саша легонько стукнул меня по голове, встал и вышел на свист чайника. Ладно, может быть, Бог не такой уж и отстой, ведь он дал мне такого ужасно прекрасного друга. Я хоть и не верил во все эти Рай и Ад, но в суете и нервозности начал помаленьку сходить с ума. Говорить с собой как-то странно, а вот с Богом… Почему бы и нет? В конце концов, для чего же он тогда придуман?       Новый поток мыслей прервал зов Семёна. Что ж, есть ли смысл ещё больше загружать себя думами, если даже Саша сказал перестать. Я могу поразмышлять и потом, а сейчас меня ждут «между прочим, очень вкусные» конфеты.       Нормально или нет — пока это не так важно, наверное. Друзья меня приняли, поняли, поддержали, значит, пока нечего бояться… Верно? В любом случае, убиваться можно и тогда, когда ещё более плохое действительно произойдёт…       Маленькие звёздочки были еле заметны на фоне светящих оконных проёмов и красных прожекторов на крышах, но им нипочём все наши мирские проблемы. Когда-то в детстве мама сочиняла сказку для сестры, и там звёзды были такими оптимистичными, такими доброжелательными. Я долгое время верил в это, глядя в ночное небо и улыбаясь блестящим крошкам. Верил, что их улыбки приносят нам счастье, и надо только поймать, уловить этот свет. Раз уж сегодня такой странный день, то почему бы не вспомнить былые надежды? По-детски, глупо, наивно, но кротко улыбаюсь в небо.       Как бы выжить завтра при встрече с Витей? — О, ты уже как огурчик! — удивился Семён. — Я тут собрался с тобой говорить, подбадривать, веселить, а ты вон как, всё сам. Молодец, сынок. — Эй-эй, деда, вообще-то, я тут главный психолог, — Саша помахал ладонью, на что мы с Семёном только рассмеялись. — Да-да, и ты молодец, «сынок», — он выделил последнее слово, лохмача волосы внука двумя руками. — Ха-ха, ладно. Я думал тебе, Кир, дать отгул завтра. — О, это классно, я тоже выходной, — Саша старался уложить несчастную прическу в что-то более цивильное, но безуспешно. — Ой, да ты ему уже сто лет надоел, будешь ещё мельтешить весь день. — А вот и не надоел! И не буду, почему ты так решил? Может, я просто к слову сказал? — Да, конечно, к слову.       Мы втроём рассмеялись, потому что слова больше не были нужны. Мне стало радостно. Кажется, я успел поймать улыбку какой-нибудь звезды. Или просто мои друзья чудесные.

***

      После этого долгого и слишком сложного дня, сон опять отказывался приходить, хотя я достаточно устал, чтобы вырубиться сразу же, как только голова коснулась подушки. Мысли снова вернулись, но теперь от них не становилось так плохо.       Я думал над тем, не слишком ли быстро я смирился? И смирился ли? Буквально несколько часов назад из-за нервов я произвёл незапланированную чистку желудка, а сейчас уже и не чувствуется никакого камня на груди. Могли ли так подействовать слова друзей?       Возможно, сон всё-таки не отказывался, а задерживался, потому что больше связно думать не получалось, и нить размышлений раз за разом рвалась.       Я ещё раз попытался послушать сердце, но оно только мерно стучало в своём ритме и не сбивалось. Воспринимать это как азбуку Морзе? Да только я не знал её. С этой мыслью я уснул, и сон мой был почти спокоен.