По кругу

      Запрещать себе думать о чём-нибудь на самом деле не так сложно, когда тебя постоянно переключают на другие волны.       Семён всё-таки дал мне выходной, который мы с Сашей провели в уборке. Вот тебе и «отдых», что называется. Я, конечно, слышал когда-то, что прибрался в своём доме — это то же, что прибрался в своей голове, но не думал, что придётся применять эти слова на практике.       Мы с Сашей разговаривали, пока он протирал полотна от пыли. Я же пытался снять паутину с потолка принесённой им розовой шваброй. «Где же все твои украшательства к Новому году?» — в середине разговора спросил друг, но в ответ я пожал плечами.       Живу в квартире уже около трёх лет, и за всё это время я только единожды ставил ёлку и только. Никаких дождиков, шариков, гирлянд и что там ещё достают из закромов другие люди.       Когда родители и сестра ещё были живы, квартиру начинали украшать аж за месяц до праздника. Мама слишком любила всю эту кутерьму, каждый год покупала всё новые игрушки на ёлку и чуть ли не одевалась в мишуру. Эта любовь передалась и сестре, отчего вся её комната, да и моя позже, пестрила разнообразным декором. С десяти лет к покупному оформлению прибавилось самодельное, а спустя ещё пару уже некуда было девать все поделки и украшения. Папа никогда не был против этого предновогоднего сумасшествия жены и дочери, но и не особо поощрял такое увлечение, по возможности раздаривая соседям и друзьям праздничные штучки.       Потом я жил у бабушки, но она была слишком стара для излишней активности, поэтому ограничивалась ёлкой и коробкой со стеклянными игрушками. Признаюсь, разные хрупкие фигурки были мне куда интересней всех маминых украшений, но всё же было очень непривычно видеть только одну ёлку во всём доме.       В детском же доме украшали всё поделками детей, и эта обстановка только больше напоминала мне о доме, семье, и потому праздник перестал быть для меня весёлым. В квартире я попытался, как и сказал, только один раз воссоздать атмосферу того самого Нового года, но никакой радости эта попытка не принесла. А после я уже и не пытался. — Таки что по новогодним игрушкам? — ещё раз спросил Саша. — Да нет у меня ничего, отстань. — Как же так?! Тут осталось-то совсем ничего, — друга моментально смело с места у картин. — Сам тут мрачнее тучи, ещё и дом решил оставить без счастья? Ты ошалел? — я закатил глаза на это, но Саша и бровью не повёл. Вместо этого он посмотрел на часы, прикинул что-то в голове и вздохнул, — Сейчас уже поздно идти за чем-либо, но вот в следующие выходные ты у меня не отделаешься. Как миленький пойдёшь по магазинам!       И, бубня «ишь, что удумал!», Саша принялся расставлять холсты. Какие на стену повесил, какие упаковал в ткань и на шкаф закинул, какие оставил на полу в «художественном беспорядке». То, что беспорядок должен быть «творческий», его мало волновало.       Когда время перевалило за одиннадцать вечера, пришлось буквально выталкивать его из квартиры. «Но мы же ещё не закончили!» — слышал я, хотя все комнаты уже блестели от чистоты. В конце концов Сашу увёл Семён, который уже начал беспокоиться о том, что внука слишком долго нет.       Я зашёл в комнату совершенно уставший и развалился, казалось, в прямом смысле этого слова на кровати. Смотреть на потолок без паутины оказалось уже не так интересно, поэтому, собравшись с остатками силы, выключил свет и лёг спать.

***

      А наутро первое, что попадается мне на глаза, — портреты Ангелины. Саша повесил на стену только их, причём выбрал так, чтобы всё выглядело симметрично и гармонично. Сердце сжалось от восторга, страха и… влюблённости и забилось в учащённом ритме.       Откуда этот парень узнал, что мне нравится Ангелина, а, следовательно, и Витя (я не знаю, кого поставить на первое место, да и нужно ли?), я не понял, но уже по дороге на работу меня вдруг осенило. Он не узнал, а просто повесил понравившиеся полотна. Он-то не зацикливался на мне и моих заскоках.       Вокруг продолжает идти жизнь, и эта жизнь не вертится вокруг одной только проблемы, которая является таковой только для меня. Вроде, и очевидная вещь, но когда я озвучил её в голове, всё будто начало вставать на свои места. Весь бардак, что вернулся в голову (да и уходил ли?), начал рассеиваться. Мир не вертится вокруг меня. Какая новость! Но осознать её… Неужели мне понадобилось столько времени? — А! Кирилл! Уже выздоровел? — на плечо легла рука Леры, когда я уже почти подошёл к воротам кладбища. — Да я ж и не болел, — смущаюсь. Семён же не сказал ничего лишнего ребятам? — Да? А что тогда было за странное поведение? Да и ни с того ни с сего отгул, — охранник сощурился в подозрении и заключил подбородок между указательным и большим пальцами. — А вот, — хитро улыбаюсь, а внутри то в холод, то в жар. Из-за облегчения и стыда (врать-то так и не научился).       Я первым зашёл в Розу, потому что Валера остановился рядом с постом охраны, сменяя Игоря. Сердце стучало слишком быстро, а от чего конкретного — непонятно. В коридоре сидел Витя, который был увлечён разговором как раз с Игорем. — Где этот чертяга? — в дверном проёме показалась голова Леры. — Ой-ф, не запускай холод, — поёжился сразу же Витя. Он повернулся в сторону источника мороза, но наткнулся взглядом на меня. — Хэй, Кирилл! Доброе утро! — Добрее не бывает. — О, спасибо, что не «утро добрым не бывает», а то уже тошнит от этого. — А оно и не бывает, — подошёл Валера. Он уже снял верхнюю одежду, в отличие от меня. Я все ещё стоял перед сидящими коллегами, не отводя взгляда с самого младшего. — С чего это? — Мы работаем, а уже послезавтра, между прочим, Новый год, — начал причитать охранник, уже больше для себя бубня: «А я так хочу уже поехать к сыночку». — Вот я тоже про то же! — мы все вздрогнули от громкого крика. К нам стремительно подходил Саша, разматывая шарф. — Сегодня же идём! — обратился он ко мне.       А подойдя, начал тыкать по моим рёбрам своими острыми пальцами, отчего стало и щекотно, и больно. И ведь не увернёшься от пытки — этот монстр будет следовать по пятам до тех пор, пока вдоволь не напитается твоими мучениями. В голове сразу появился красочный образ Саши в виде нечисти с диковатым оскалом, обнажающим острые зубы. И сразу захотелось если не изобразить воображаемое, то хотя бы записать идею.       Охранники, похохотав над нами (или мной и моими тщетными попытками скрыться от рук друга), ушли, а Виктор с тупой улыбкой наблюдал за происходящим. Он явно не понимал, что ему следует делать: смеяться, защищать меня, помогать Саше или вовсе, как коллегам, отправиться на своё рабочее место. «Блин, вы, вроде, взрослее меня, а ведёте себя слишком по-детски», — в конце концов, прокомментировал парень. Саша оставил меня, будто и не нарушал моё душевное равновесие только что. Зачем, почему он такое вытворял? «А почему нет?» — отвечал друг. Наверное, таким образом он пытался меня взбодрить? Это было бы очень в характере неугомонного Александра Подземного.       Практически все в Розе были слишком активными и позитивными. Забавно, согласитесь — работать в похоронном бюро и быть весельчаком. На самом деле, не сказать, что они были Оптимистами с большой буквы, но поставь любого в сравнение со мной, и я буду последним флегматиком. Не по годам неугомонные коллеги совсем не тянули на тех взрослых, которых я привык видеть. Я тоже был взрослым, но именно в том виде, в котором представляют их дети и подростки: спокойным, даже равнодушным, строгим, одиноким и невеселящимся человеком. Работники же «Чёрной розы» постоянно собирались друг у друга в кабинетах, обсуждали разные темы, шутили и… вели себя, в общем-то, как дети — раскованно, дружелюбно и весело. Даже Семён Григорьевич — патологоанатом! –, при всей своей отрешённости и некомпанейской позиции, был частью компании.       Витя отлично вписывался в эту атмосферу. Несмотря на то, что все вокруг были старше его на десять и больше лет, он свободно общался с коллегами. Может показаться, что все старшие просто пытались соответствовать молодёжи, но в действительности всё оказалось наоборот. Я познакомился с вполне деловым человеком. Теперь же передо мной сидел совершенно раскованный парень, перенявший эту манеру поведения как раз у взрослой части работников (хотя, какая часть, ведь Виктор — единственный, кто был младше двадцати).       В это время я тоже был единственным. Единственным, кто совершенно никак не подходил этому месту. Ну, если только как именно работником похоронного бюро, со своим пессимизмом, флегматичностью, пассивностью… Никогда не принимал участия в широких обсуждениях, не смеялся слишком открыто, хоть частенько и захаживал к друзьям, проводя большую часть дня именно с ними.       И сейчас, смотря на Сашу, который слишком по-ребячески болтал с Витей, я почувствовал какой-то укол в сердце. Оттого, что кто-то может так спокойно и свободно говорить с Зуновым, когда мне плохеет от одного взгляда на него? Или потому, что друг так оживился, как никогда не случалось в беседе со мной? Или из-за того, что на меня перестали обращать всякое внимание?       Я смотрел на Сашу, и он казался ровесником Виктора со своими отросшими волосами и широкой улыбкой. Я смотрел на Витю и уже не видел в нём Ангелину. Она странно стёрлась из головы, хотя вот, совсем недавно она улыбалась с портретов. Я смотрел на парня, ловя его слова и не слыша их. И вот как, позвольте спросить, меня угораздило? А может и выдумал я всё? Ведь сердце бьётся спокойно (если не считать ту зависть, если это она), мысли не вертятся вокруг него…       Но почему-то не получается сказать, что… «Заканчивай, а то голова взорвётся», — вспомнилась реплика Саши, и я подумал, что, почему бы снова не последовать совету друга. Он пока ни разу не сказал чего-то, что не помогло бы мне, и эта мысль ещё больше грела душу.       И я почти успел испугаться, что что-то удумало греться при мысли о Сашке, но быстро вышвырнул очередного чертёнка подозрений из головы. Хватит с меня всех этих «а что, если» и «неужели он мне». Устал. Кажется, что не от чего уставать, да и когда можно было успеть, но, тем не менее, я очень устал. Думать, выдумывать и маяться от дум. Хватит. А то, чего хорошего, и правда, голова взорвётся.

***

      Хоть Саша и заявил, что отведёт меня за новогодним барахлом (когда я так сказал, он меня чуть не поколотил) вчера, из-за работы пришлось идти сегодня. Хотя и сегодня бы я не отказался поработать, лишь бы не видеть всей этой «красоты», как называл друг.       Все витрины, стеллажи и вообще всё тонуло в красном и белом, и изредка попадалось хоть что-то синее. Всякие ёлочки, бантики, снежинки, звёздочки, мишура, шарики, снеговики… Всё это начало раздражать ещё в самом начале. Друг какого-либо дискомфорта не испытывал, наоборот даже, прибывал в каком-то восторге от происходящего. И это очень напоминало маму с сестрой, что снова сжимало сердце. Слишком много волнений на один орган разом. — Я всё ещё не понимаю, зачем мне ёлка и всё остальное, если я буду праздновать у вас? — продолжал жаловаться я, но уже давно понял, что никакого смысла моё нытьё не имеет. — А я не понимаю, чего ты такой угрюмый? Больше, чем когда был алкашкой, — передразнивал Саша и хмурился, хмурился, хмурился. — Слушай, ты же не включил ненависть к себе или типа того? Просто это, правда, прям очень странно. И я типа беспокоюсь. — Да нет, наверное… — я тяну слова, чтобы повеселить друга, но он только закатывает глаза. Улыбается, но закатывает. — Вроде всё нормально, просто, понимаешь, я… не люблю Новый год. — Ложь! Никто не не любит Новый год! — вскинулся было друг, но на него обернулись несколько невесёлых людей, отчего он ойкнул и, сморщившись, зашагал дальше. — Ну, серьёзно, Кир, если бы ты не любил его, согласился бы праздновать? — Может, я чисто за компанию? Просто ради самого веселья, а не повода? — Да ну тебя! Если ничего не хочешь, то пошли домой.       И мне даже стало его жалко. Ведь видно, что старается. Со вздохом продолжаю идти вдоль заманчиво раскрытых витрин, идя к одной единственной — с искусственными ёлочками. Саша, уверен, сейчас светился от счастья или гордости, но я просто шёл и не поворачивался к нему. Когда с маленькой зелёной красавицей было покончено, и её вес оттягивал руки, мы без промедлений направились к выходу. — А как же игрушки? — Вот наделаешь мне цепей бумажных, ими и украшу. Шагай давай.       Но дошагать нам, видимо, не было суждено. Саша буквально столкнулся с Виктором, который почему-то стоял посреди дороги. Друзья тут же начали выведывать, кто, что и как, но их прервала всё та же Сердючка. Витя снова ужасно смутился, а я снова ужасно залюбовался. Почему он не сменит рингтон, если тот так его смущает? И, тем более, неудобен мне, ведь кто, в конце концов, потом мается с мыслями о кое-ком-не-будем-показывать-пальцем? — Таки какие планы на праздники? — после звонка спросил Саша. — Ну, теперь даже не знаю. Деда дома опять не будет, так что или с друзьями, или как-нибудь сам, — Витя вздохнул, обводя взглядом просторный зал. — О, тогда, может, заглянешь к нам? — не успел Подземный договорить, как я уже подобрался для возмущения. Это, вообще-то, очень жестоко! И без того болезненный праздник грозит стать ещё более невыносимым. — «К нам» — это к кому? — Ко мне, деду и Кириллке, — воодушевлённо сообщил друг, не замечая того, как кровь отлила от моего лица. Я буквально почувствовал холод на щеках, а он ведь и не знает. — А вы что, все вместе живёте? — уже начал смеяться Витя, тоже не глядя в мою сторону. — Нет, не совсем. Но встречать будем втроём. Уж я-то прослежу, чтоб ты не слинял, — последнее предложение уже было сказано мне, и друг, наконец, обернулся, чтобы на секунду застыть с немым непониманием. Что, я так плохо стал выглядеть? — Хех, классно, но я ещё пока подумаю, хорошо? Вы же не выгоните меня, если я вдруг внезапно приду в десять вечера? — Витя, к счастью, не посмотрел на меня, снова оглядываясь по сторонам. — Да… Конечно, не выгоним, — Саша ещё не отвёл от меня взгляда, но уже бодро отвечал парню. — Ладно, давай, до, возможно, завтра. Нам ещё украшать квартиру кое-кого.       И мы ушли. Я, надеюсь, вернул своему лицу прежний цвет и выражение, но Саша время от времени кидал на меня беспокойные взгляды. Наверняка хотел что-то спросить, о чём-то поговорить (догадываюсь, о чём), однако он молчал. До самого вечера, пока мы всё-таки делали бумажные цепи. — Эм, Кирилл, послушай… — начал было он, но как продолжить, видимо, не знал. — Мой ответ, наверное, будет да, — я полностью сосредоточился на склеивании тонких полос, чтобы не начать тут очередной виток самобичевания. — Так значит, тот, о ком ты говорил… тогда… — Да. –… это Витя? — я чувствовал взгляд друга на себе, слышал его тон, но не решался посмотреть. Вздох сорвался с его губ, и бумажная поделка зашелестела в руках. — Это странно, я знаю, нелогично… То есть, мы же даже толком и не общаемся. Ни он, ни, тем более, я не знаем друг о друге ничего, кроме каких-то конкретных вещей, о которых говорили все вместе. Но, знаешь, я ведь это понимаю и… тоже не понимаю — как и почему. Ты же помнишь Ангелину? Как я её рисовал, как… Ну, она мне ведь действительно понравилась. А когда я познакомился с Витей… Согласись, он ведь просто копия Гели! Сначала мне так и казалось, но потом я… Я не знаю, я стал всё чаще ловить себя на мысли, что не просто сравниваю их, а задумываюсь о том, какая была она. Я уже, не знаю, просто окружал себя мыслями: «Как она смеялась? Готов поспорить, что также весело и заразительно, как Виктор, звонко и мелодично… не как Виктор». Мне… было интересно, щурила ли Геля свои глаза, когда улыбалась во весь рот? Так ли беспорядочно покрывалась румянцем, когда смущалась? Поднимала ли она вверх глаза, когда задумывалась над чем-то? Много ли говорила об Олеге Яковлевиче? Цыкала ли нервно, когда что-то шло не по её плану? И я начал понимать, что все… Все эти мелочи поведения я читал с Вити, и меня действительно напугало то, как много я видел в нём и запоминал. Это… не было и не есть нормально. Даже после долгого времени общения с тобой… Боже, я ведь и не смог бы с точностью сказать, дергаются ли тебя уши вместе с бровями, когда ты двигаешь ими вверх-вниз. И это, правда, ужасает. Этот нездоровый интерес к нему. Такой иррациональный и… тем не менее, живущий во мне. И я… Я не прошу понять это, я сам не понимаю, и меня это не радует, и ты вполне меня можешь обозвать педофилом или ещё кем-то, это ведь не далеко от правды… — Господи, да заткнись ты уже, — прошелестел шёпот над головой, и чужие руки опустились на плечи, расправляя их. Я даже и не заметил, как сжался во время своей исповеди. Подбородок Саши ткнулся в затылок, отчего при каждом последующем его слове в голову било. — Ты такой дурак, Кирилл, просто беспросветный идиот, а не педофил. Я не собирался и не буду отчитывать тебя или осуждать, ведь ты не делаешь ничего противозаконного, но если ещё раз ты усомнишься в том, что я или дед пойдём биться за тебя на ножах, то я тебе так задам, что мало не покажется! — Очень… ободряет, спасибо, — съязвил я. Ни за что не признался бы, что мне стало совсем чуточку легче от такого ответа, пусть и с угрозой. Горечь от сказанных мною слов всё равно застряла осадком в горле. — Ты боишься — это понятно. Тебе не нравится это — и это понятно. Ты не хочешь ничего этого — тем более понятно. Но будь, в конце концов, мужиком и прими этот удар от жизни. — Да какой я мужик: художник, алкаш да ещё и гей в придачу. — Эх, Кирилл, ты такой… глупый и грубый, и, вообще, какую-то ерунду несёшь. Если я сказал, что мы — то есть ты, конечно же, — справимся, то значит, мы справимся. Любовь не любовь, а так долго страдать не дело… Ох чёрт, а ведь он будет с нами на Новом годе.       Саша откинулся на спинку дивана, перед которым сидел я, и со звонким шлепком ударил себя по лбу. «Не смей бить моего друга!» — вскрикнул я и засмеялся, а Саша продолжал мотать головой, повторяя, какой он дурак. — Ты же сам сказал, что мы… Ой, то есть, безусловно, я, справимся, так что… Ладно, я всё равно не люблю Новый год.       Саша всё же стукнул меня по голове за моё «не люблю», но зато теперь я точно могу сказать, что у меня самый лучший друг в мире. И самая странная влюблённость, с которой… мы справимся.