По кругу

      И вновь я шёл на работу после бессонной ночи, и в голове моей снова крутились совсем не весёлые мысли. Наоборот, я был даже, наверное, подавлен. Ну, в самом деле, это же не… не дело. Целовать портреты — это точно не нормально. Это не было стыдно или страшно, или противно, это было именно неправильно. И от того, что, вроде как, во мне не бушевало смущение, становилось ещё гаже на душе. При этом внутри просыпалось негодование и возмущение, ведь мне уже надоело это постоянное ощущение неприязни к себе, которое вкупе с остальными чувствами и мыслями, кружившими уже голову, начинало в буквальном смысле душить. Я даже остановился посреди дороги.       Вдали уже виднелась арка — она означала выезд из города, который вёл прямиком к кладбищу. Асфальта там уже не было, сама дорога лежала очень изогнуто, из-за чего машинам приходилось делать несколько крюков прежде, чем подъехать к воротам в погост или к Розе. Сейчас, когда снег лежал неровными сугробами, тропинка должна была идти поперёк всех путей. По крайней мере, так всегда было.       Но никакие отвлечённые мысли никогда не могли надолго занять голову, и я снова вернулся в тот момент, случившийся около часа назад. Именно то, насколько свежо было воспоминание, давило ещё больше. Такая зацикленность на плохом уже, наверное, вошла в привычку, потому и не мог никак перестать вспоминать и огорчаться, огорчаться и вспоминать. — Хэй-хо! — прокричала за спиной причина моего недомогания.       Витя очень быстро шёл или просто медленно бежал ко мне, и пар из его рта не позволял рассмотреть белобрысую голову. Но, на самом деле, мне и не нужно было видеть, ведь из памяти ещё не успел стереться тот незаконченный набросок, который так понравилось мне держать в руках. Парень быстро приближался, а и без того плохое состояние, казалось, падало только ниже. Не его я хотел увидеть в самом начале этого тяжёлого дня.       Когда же Витя нагнал меня с широкой улыбкой на лице, я повторил это незамысловатое, не пойми откуда взявшееся приветствие и из всех сил старался не смотреть на весёлое лицо и не показывать своё. Только сильнее натянул шарф, чуть ли не до самых глаз. И вот уже вдвоём мы шли по накатанному и оттого скользкому снегу. Тут обычно не часто ездили, чтобы его вообще не было, но всё равно дорога была под толстым слоем снега, который впору было называть льдом.       Сейчас неловкость нахлынула на меня вперемешку с какой-то паранойей: вдруг показалось, что Витя всё знает, что, наверняка, осуждает. Масла в огонь подливало его постоянное покашливание. Когда я заглянул за плечо (клянусь, хотел мельком бросить взгляд!), Витя уже смотрел в ответ, почему-то щурился и то хмурил брови, то расслаблял лицо. — Кир, чего ты такой загруженный? Не выспался?.. — начал было Витя, но поскользнулся, как-то даже забавно взмахнул руками и упал прямо на жёсткий лёд. Я, конечно, дёрнулся, чтобы схватить парнишку, но перчатка зацепилась за молнию на кармане, не дав выдернуть руку, из-за чего я чуть сам не потерял равновесие и не рухнул следом. Благо, был закалён ещё с детства, когда приходилось ходить по таким же дорогам и стараться удержаться на ногах, чтобы не переломать их. — Ой-ёй-ёй-ёй-ё-ой… — проскулил Витя, протягивая руки к бедру и покачиваясь на спине. Моё же сердце явно пропустило удар, и даже не один, и я чудом не схватился за него. — Господи-боже… Витя, Вить, ты как? Вот же чёрт. Не сломал ничего? — присел рядом, помогая другому. Тот часто моргал, наверняка, чтобы согнать слёзы, и всё держался за бедро. Я рефлекторно положил свою ладонь рядом с его: — Болит? Сильно? Можешь согнуть? — Очень… — выдохнул Витя, пытаясь подтянуть свою ногу к телу, казалось, даже дыхание задержал. Только когда он переложил ладонь на колено, я заметил положение своей и сразу же убрал её. По-моему, слишком быстро, но глаза Вити были зажмурены, а потому и бояться мне было особо нечего. Вместо злых замечаний, которые я уже успел навыдумывать, парень нервно посмеялся: — Как-то не очень начались рабочие дни. Горло болит, да ещё и упал вот…       В этот момент он показался мне таким ребёнком. И он был самым настоящим ребёнком. А я…       Я помог Вите подняться, но даже после его «всё нормально, стою» не решался опустить руки, которые сейчас держали его также бережно, как и лист некоторое время назад.       Витя дохромал до бюро, не без моей помощи, и там его забрала Анжела, которая почему-то оказалась на работе, а не дома. «Наш дружок сильно заболел, поэтому я тут», — ответила коллега, и под дружком она, наверняка, подразумевала Сашу. Это совсем не обрадовало меня. Наоборот, и до того плохо начавшийся день грозил стать одним из худших.

***

      Дверь мне открыла какая-то женщина вместо Семёна. Я даже подумал, что ошибся этажом, но начальник появился из дверного проёма, ведущего на кухню, и развеял мои сомнения. Незнакомкой оказалась мама Саши, которая «очень вовремя приехала». Она сама так сказала. — Ты уж прости, что не предупредил, ничего не это самое, — Семён подлил себе заварки из железного чайничка, — только Анжелке и успел позвонить. А ты тоже хороша, Арина, хоть бы слово сказала, что приедешь. — Какой бы тогда сюрприз был? — спокойно улыбнулась Арина Владимировна, завязав очередной фантик в узел.       Мы сели в кухне, потому что больной уснул на диване в зале. Больше говорили, конечно, Семён и Арина Владимировна, которая попросила её называть тоже по имени, вообще-то. Выяснив, кто я такой и зачем пришёл, она больше не обращалась ко мне, а всё своё внимание перевела на… свёкра? Честно, так и не научился разбираться в семейных связях.       Уставший мозг не мог сосредоточиться на их разговоре, да и не пытался; горячий чай отдавал тепло кружке, а об неё уже я грел свои руки. В светлой кухне Подземных было почти жарко, в отличие от морга или мезонина на работе. Такая обстановка с бормочущим что-то в другой комнате телевизором, с разговаривающими друг с другом родственниками и обжигающим, но очень вкусным чаем очень даже располагала ко сну. Особенно после такой нервозатратной ситуации.       Я почти выбросил её из головы и сейчас решительно погнал мысли прочь, но те, как репейник, уже прицепились и не желали отрываться. Тут я, конечно, стал вслушиваться в диалог, чтобы снова не нагнать туч над головой, но ком в горле уже начал мешать дыханию.       В комнату вошёл Саша. Точнее будет сказать, что к нам вполз кокон из одеяла и сел на диванчик рядом со мной. Этот кокон вздохнул, согласился на чай и подобрал ноги под себя. — Кирилл, тебе подлить? — спросил Семён, и только после этого Саша высунул голову из… своего укрытия? — А ты тут какими судьбами? — прохрипел друг, запивая свои слова напитком, и тут же заулюлюкал: — Неужели меня проведать пришёл? — Нет, что ты, просто готовить ужин было неохота.       Даже простуда не убавила силы Саши, с которой тот стукнул меня по плечу. Но вялость проскальзывала в каждом его движении, отчего и сидел друг кое-как. То откидывался на спинку дивана, то облокачивался на стол, то прижимал к себе колени, то опускал ноги на пол, то скидывал наполовину одеяло, то вновь кутался в него. И такая возня, надо признаться, мешала мне самому заснуть прямо в гостях. Семён, кстати, ругался на такое обращение, ворча: «Какие гости? Наш дом — твой дом».       Арина Владимировна с появлением сына ещё больше оживилась, хотя, казалось, уже некуда. Она повторила всё то, что рассказала Семёну, и что успешно я прослушал в первый раз. Саша выглядел очень усталым, но слушал внимательно, отвечал, улыбался. К кружке больше не притрагивался, равно как и ко всему съестному, что стояло на столе. Семён в середине беседы вышел из кухни и вернулся с таблетками, которые положил перед внуком.       Я снова начал терять связь с миром, потому не заметил, как взрослые поднялись со своих мест и ушли. Саша не встал за ними вслед, и я тоже остался сидеть на диванчике. — Кирюх, ты-то чего носом клюёшь? Плохо спал? — поинтересовался Саша, когда Семён и Арина Викторовна вышли из кухни. Он улёгся на столешницу, зевая, и я не смог подавить ответный зевок. — Можно сказать, вообще не спал… рисовать хотелось, — «и моглось», — как некстати вспомнил. — О-о, и что рисовал? — он чуть оживился, но головы от рук так и не оторвал. — Да-а… Сюрприз!       «Понятно-понятно», — сквозь смешки и кашель ответил Саша. А мне снова стало не до смеха. Очень сильно не хотелось возвращаться в квартиру, где всё также лежали листы с незаконченными портретами, где с самого входа тебя встречает тот, кто не даёт вдохнуть спокойно. Уверен, что, даже если сейчас я готов уснуть в любом положении и любом месте, придя домой, и глаза сомкнуть не смогу. Разве не всегда так?       Саша всё ещё лежал на руках, смотрел в какую-то одну точку, слегка улыбался. «Нарисуешь мне маму?» — вдруг спросил он, но не перевёл взгляда. По-моему, даже моргать перестал. — Ну, это не так-то просто — рисовать без вдохновения, — несуществующая причина, совсем не аргумент, но всё же. Я просто не знаю… Не хочу… Не могу… — А что, мама в тебе не вызвала вдохновения? — Саша изогнул бровь с лёгкой ухмылкой, чем ещё больше напомнил мне того недодемона, которого я пытался сегодня нарисовать. — Ты похож на Змея искусителя, — вместо ответа сказал я. — А мама твоя похожа на… Она просто слишком живая, яркая. Я не умею таких рисовать.       Сначала лицо друга вытянулось в удивлении, а потом какая-то снисходительная улыбка сменила это выражение. Саша покачал головой, но говорить ничего не стал. Арина Викторовна, правда, была чересчур энергичной, с такой яркой мимикой, что, нарисуй её я, это всё пропало бы. Возможно, во всех моих рисунках не было и капельки души, которая придавала бы им настоящую красоту, и спасала только техника, но… Но что-то всё-таки в них было, раз они нравились таким людям, как Саша, Семён, Витя.       Из зала доносилась музыка. Кажется, в этой квартире телевизор нужен был только для того, чтобы включать на нём концерты или сериалы о полиции. Я слышал такой знакомый голос, который пел совсем неизвестную мне песню. — Слушай, а всё-таки почему? — Саша спросил тихо, что я даже не был уверен, произнёс ли он что-то или это была строчка из песни. «Что "почему"?» — было ему ответом. — Ну, почему мы — ты — не хотим добиться Витю? — В этом нет никакого смысла… — начал говорить спустя минут пять. — Да и нет никаких шансов, Саш, поэтому давай… Давай не будем поднимать эту тему. Это и неправильно, и… мерзко же, и… — Ты серьезно? Ты ещё можешь говорить такие гадости? — Саша, пожалуйста. Я не хочу, — отвернулся от красного из-за болезни друга. — Я ему даже не нравлюсь… Да, это очевидно, — «если у него есть девушка». — Ладно, допустим, ты и говоришь что-то дельное, но почему ты… Я не знаю, как это сказать, честно. Просто я жду тот день, когда до тебя дойдёт, что всё это нормально и не противно, понимаешь? Я просто не представляю, как до тебя ещё это донести. — Поэтому давай просто оставим эту тему. Сил уже нет никаких…

***

      Как и думал — в собственной квартире уснуть мне удалось не сразу. Стоило опуститься на холодную подушку, мысли роем зажужжали в голове. Причём разобрать их не получалось, выцепить одну — тем более. Это уже было похоже на паранойю.       Кажется, правду говорят, что всё в жизни повторяется. Человек ничему не учится и всегда повторяет свои же ошибки. Вот и я сейчас, кажется, возвращался назад, в те дни, когда это только начиналось. А что «это»? Всё-таки влюблённость?.. И кому она нужна — непонятно.       И вот топчусь я, топчусь на одном месте и никуда не двигаюсь. Разве что падаю, качусь в бездну. Или приукрашиваю самую незначительную беду в моей жизни.       Взгляд опять скользнул по мольберту с «Сашей», который я и не убрал, и не закончил. Да и не особенно хотелось доделывать: ночное желание как рукой сняло. У меня было много разных набросков, идей, только наполовину законченных работ, но в один момент совершенно расхотелось что-либо продолжать. Думаю, не так сложно догадаться, в какой именно момент это произошло… И всё то же о том же.       Прокручивал день от и до, как перед глазами показалось лицо Вити, когда он только нагнал меня. С такой привычной широкой улыбкой, прищуренными глазами. Запечатлеть бы, как и сотню раз до этого, но… нет. Я больше не хотел… не мог его рисовать. Внутри всё опять сжалось и поднялось к горлу, почему-то давя на глаза. Я сжался на постели и позволил, наконец, ко́му пробиться.       Подушка намокла не так быстро, как я думал, а вот нос забился сразу же. В эту ночь я твёрдо решил больше не рисовать Витю. А потом понял, что больше ничего и не хочется.