По кругу

      Каждый день шёл своей чередой, не выделяясь чем-то особенным. Я также ломал голову и сердце по ночам, но за весь месяц так и не написал ни одного портрета! Не горжусь этим, на самом деле, потому что рисование всё-таки придавало красок не только миру на холсте, но и миру вокруг, а теперь я самостоятельно отказался от всего этого. И от тоски всё больше старался замечать красоту того, что меня окружало.       Каждый день, шагая мимо парка, я не смел не любоваться деревьями, что стояли в инее. От моего взгляда не укрывалось ни одно изменение в витрине новой кофейни, которая пока что могла себе позволить эксперименты с оформлением. Я засматривался на прохожих, посетителей, тела в морге, искал в них то пресловутое вдохновение, но никакой лёгкости при этих поисках я не ощущал. Естественно, лучше мне не становилось.       Несмотря на это, очень старался оградиться от всех приставучих мыслей, пытался отпустить ситуацию, и, понятное дело, получалось у меня не очень. Проводить время в обществе коллег, в частности Виктора, было невыносимо. Саша не пытался меня растормошить, да и в принципе я не особенно привлекал к себе внимания. А Витя в беседе участвовал очень активно, потому игнорировать его присутствие было очень сложно, если не невозможно.       И я снова обосновался под крышей, как Карлсон. Комнатка со слабым отоплением создавала такую же атмосферу, как в морге, но здесь было куда уютнее. Сидеть в тишине и полумраке, ни о чём не думая, стало привычкой. Здесь мне было спокойно и одиноко, но, в отличие от квартиры, я действительно мог забыться. Тут не было ни одного напоминания о Викторе, кроме меня самого, и это было огромным плюсом мезонина. Порой даже не хотелось уходить домой.       Сегодня — в конце февраля — шёл снег, словно зима не собиралась вот-вот закончиться. В последние дни работы практически не было, поэтому сотрудники без дела сидели в большом кабинете.       Я, что уже привычно, поднялся наверх, занимая место у окна. Рядом лёг блокнот с тремя карандашами, которые таскал с собой в кармане. Хоть я и не решался на портреты, совсем не рисовать не мог. Это же такая мука! За большие, полноценные работы садиться не хотел — не разрешал себе, а так, набросочки на бледной клетке делал с удовольствием. В таких чёрно-голубых зарисовках была какая-то своя эстетика, как мне казалось. Хоть блокнот и был очень мал (ещё бы: он помещался в карман штанов и даже не мешал), его было достаточно, чтобы не бросить это всё к чёртовой матери. Друзей я, похоже, уже бросил.       В дверь пару раз постучали, и та открылась, впуская в комнатку девушку. — Эй, беглец, ты тут ещё не околел? — весело начала Анжела, забираясь на кровать. Она держала в руке мою кружку с дымящимся чаем. — Ну и жуть, как ты тут всё время проводишь? — Да мне как-то нормально, — благодарно принял от неё напиток и никак не отреагировал на «беглеца». Что тут реагировать, если правда? — Кирилл, с тобой всё в порядке? Раньше ты, конечно, тоже тут пропадал, но сейчас просто постоянно. Ты с кем-то поругался? Или у тебя какие-то проблемы? — Да нет, Анжел, всё в порядке, просто, не знаю… Всё нормально, правда. И ни с кем я не ругался, ты что? — Ну, мало ли… Ты тут рисуешь? — она кивнула на блокнот и сложила руки на груди — замёрзла, наверное. — Иногда, да. Тут вид красивый… бывает, — и оба усмехнулись, потому что сейчас из окна было видно только белое полотно падающего снега. Мы совсем немного так просидели, глядя на улицу. — Знаешь, ты всегда можешь обратиться ко мне, если что. И советом, и делом помогу, не чужие же люди… Даже если тебя прессуют бандиты, только скажи — я всё порешаю, — девушка скорчила грозную рожицу, сжала кулаки и помахала ими на боксерский манер. Как же забавно это выглядело! — Ха-ха-ха, боже… Мне даже стало как-то жалко, что никто меня не прессует! Но всё, правда, хорошо, Анжел, не беспокойся. Просто иногда хочется побыть подальше от шума и веселья. — Эх, ладно, понимаю. Жду, когда тебе снова захочется побыть с нами. Судя по температуре тут, захочется скоро, хех. Когда окончательно замёрзнешь, а чай превратится в лёд, спускайся — у меня там печенье с шоколадом.       С этими словами она ушла, оставив мне улыбку на лице. Возможно, стоило ей рассказать хотя бы малость того, что творилось у меня в голове, но так не хотелось жаловаться. Другие люди, обычно, бесполезны в решении ваших проблем, а жалобы в большинстве случаев проговариваются впустую. Переживать бурю внутри, по-моему, был самый действенный способ защитить себя и окружающих. Ведь, кто знает, куда этот ураган может занести, что разрушить. К тому же, такая интимная тема явно не должна касаться третьей стороны, ведь тогда она станет уже не интимной, а грязной.       Обсуждать себя и Витю с самим Витей я тем более не собирался. Поэтому не поднимал больше эту тему и с Сашей. Пусть друг и был карманным психологом, его старания не принесли никаких плодов. Более того, мы с ним так разнились мнениями, что чуть не поругались в один из первых дней февраля. После его «так и будешь топтаться на месте?!» и моего «так и буду!» мы, даже не сговариваясь, просто решили больше никогда не касаться этого вопроса. Теперь уже окончательно, но почему-то потом мы и в общем как-то перестали общаться. Мне было неловко обращаться к нему с чем-либо, да и приходить в гости стало неудобно. Моя квартира тоже перестала видеть Сашу. На работе я постоянно сбегал в мезонин, а он был слишком умён, чтобы не бегать за мной.       Я и не думал что-то менять. Старался вообще не думать, потому что, когда в голове туман и нет осязаемых мыслей, дышать легче.       Валера окликнул меня, мол, пора работать. Я оставил кружку на тумбочке у двери, чтобы забрать потом, но так и забыл. Чай действительно превратился в лёд, но желание спуститься к компании не появилось.

***

      Наш морг был как бы отделением морга больничного. Все вскрытия и исследования проводились в городской больнице, даже судебные, а мы только хранили трупы до захоронения или кремации, приводили их в «приличный» вид, подготавливали. По сути, особой потребности в таких работниках, как патологоанатом и «гримёр», у Розы не было, но, тем не менее, вот они мы, вот перед нами каталка с мальчишкой, и работа всё-таки есть. — Родственники собираются держать его тут дня три-четыре, а сколько он ещё был у судебного… Поэтому немного забальзамить тело надо, — Семён Григорьевич привычными движениями надел перчатки и стал подготавливать все необходимые предметы. — Он такой молодой, а уже самоубийца, — багровые неровные полосы вдоль предплечья так ярко выделялись на белой, почти прозрачной коже. Резал, чтоб наверняка… Короткие чёрные волосы, брови, ресницы, тонкие обескровленные губы так красиво выглядели на спокойном лице — я будто смотрел на чёрно-белый портрет, и оторвать взгляд было очень трудно. Даже характерные «рабочие» швы не портили картины. — И не говори. Ему что, вот-вот шестнадцать стукнуло? — из раскрытой папки можно было бы прочитать всё о парне, но мне было совершенно неинтересно. Гораздо охотнее я рассматривал плавные очертания лица, которое было на удивление идеальным. Даже у Вити нет-нет, а появлялись болезненные красные пятнышки, а тут такая ровная кожа, пусть и без какого-либо намёка на жизнь. — Ну, приступим?       Работа была не совсем мне привычна. Обычно, я едва касался самого тела. Только помогал Семёну Григорьевичу по типу «подай-принеси», наносил макияж на покойников, одевал их, перекладывал в гроб. Бальзамирование проводили крайне редко, да если и собирались, то патологоанатом делал всё сам. Сейчас же он направлял меня, говорил и показывал, что и как делать. Неужели это повышение? Карьерный рост? Даже забавно как-то стало, хотя ситуация на столе была страшная.       Разобравшись с парнем, переложили его на каталку, убрали в холодильник — всё как обычно. Отмывать руки после такого всегда странно. По сути, ты последний, кто касался умершего, и есть в этом что-то такое… сакральное, наверное. Словно с потоком воды смывается всякое упоминание о том, что человек когда-то жил. Кажется, что близость смерти должна наводить на мысли о собственной кончине, но, как ни странно, от этого только больше хотелось жить. Лишь бы не оказаться в один день на этом столе.       «Что ж, хорошо постарался, заслужил пятьдесят грамм», — с такими словами Семён Григорьевич зашёл в свой кабинет, позвав меня с собой. Проследовал за ним и увидел, как тот из маленького холодильника достал бутылку с моей давней знакомой. Сердце похолодело, но язык не повернулся отказать. Ведь это всего лишь чуть-чуть… «Пора, наверное, уже привыкнуть, но с молодыми всегда сложно работать — такая тоска берёт!.. Так хоть приглушить можно. Всё можно — такой-то дрянью», — он протянул мне полную рюмку с парой кусочков сервелата. И я взял, и я проглотил, не морщась и не чокаясь.

***

      Спустя два дня родственники парня, наконец, принесли одежду, заказали место и гроб, арендовали зал. Горе, понимаю, но бросать вот так сына… Жестоко, даже если он уже мёртв. Или тем более. Семён даже всерьёз стал задумываться над тем, чтобы ввести в штаб агентов.       Сегодня была смена не Виктора, поэтому я спокойно сидел на диване в окружении коллег. Мне было непривычно видеть других людей вокруг, ведь практически у всех были сменщики. Это в морге всегда одно и то же лицо.       Новый могильщик — Слава — выглядел как шкаф. Такой же большой, широкий, и силы в нём было немерено. На его фоне Виктор выглядел пятиклассником, хотя с работой справлялся не хуже (если только чуть-чуть). Валера с ним быстро нашёл общий язык, так как оба они имели мелких сыновей.       Я хлебал чай, пока Анжела посмеивалась надо мной. Когда принёс лёд в кружке, она так расхохоталась, и до сих пор от неё было слышно хихиканье. Семён объяснял наш план действий, который ничем, в общем-то, от обычных похорон не отличался. Только зал надо было дважды обустраивать: для прощания и для поминок. Тут рассказ начальника прервал телефонный звонок. Семён ответил, послушал говорившего. — Что ж, понимаю, дело молодое, дело непростое. Всё равно приди, простись. По возможности поможешь нам, — на этом он завершил разговор, убрал телефон, а на листе сделал новую пометку. — Игорь, завтра поможешь Владиславу копать, вместо Вити. — Чего это? Нет, я, конечно, не отказываюсь, но… — Это друг его хороший был, поэтому и не может он, как сказал: «Рыть ему могилу».       Семён продолжил озвучивать написанное, а я задумался над тем, каково было бы мне, если бы там, внизу, лежало тело моего друга? Знакомого? Смог бы я стоять рядом с патологоанатомом или просто выполнять свою работу? Смог бы я переместить его в гроб, как делал это с таким количеством мертвецов? Семён Григорьевич уже говорил мне, что с такой работой перестаёшь горевать по смерти, да и я сам понял, что сочувствия не осталось, но если бы это был действительно близкий человек? Что-нибудь всколыхнулось бы во мне? Отказался бы я так же, как Витя, от своей работы? И ведь не узнаешь, пока не попробуешь, а пробовать не хотелось.       Но захотелось подняться в надстройку, чтобы в тишине подумать над этим, снова выкинув Виктора из головы. Сделать это мне мешал постоянный надзор со стороны Анжелы и Семёна. Кажется, всё-таки не стоило спускаться. Даже Карлсону это ничем хорошим не обернулось.

***

      Когда гроб с телом мальчика был установлен на постаменте в траурном зале, бюро будто ожило. Иронично, не правда ли? Весь зал оказался заполнен кучей народа. Половину, наверное, занимала молодёжь, что меня удивило. Красный цвет выходного на календаре, конечно, объяснил такое явление, но количество молодых людей всё равно поражало. А у него действительно было много друзей, раз все пришли сюда в свой законный выходной.       Компания работников ожидала конца гражданской панихиды. Из-за дверей послышалось возмущение, что самоубийц не хоронят на кладбище, что нечего над ним (парнем) так убиваться, и вскоре из зала вышел молодой мужчина, который был дядей мальчишки. Он вывел за собой пожилую даму, которая кривила своё старое лицо и прямо-таки горела праведным гневом. Мужчина попросил воды для неё, а сам вернулся к семье. Вскоре он вышел снова, но на этот раз сказать, что все готовы. Он вызвался помочь нести гроб — племянник всё-таки. При этом отец парнишки никакой инициативы не предпринимал, да и выглядел он не то чтобы способным к транспортировке, по-моему, даже стоять на ногах толком не мог.       Когда мальчика вынесли, и вся толпа перешла на кладбище, перед нами встала задача вернуть все столы и лавки на место, расставить и разложить всё убранство, да и, в общем, подготовить зал к поминкам. И сделать это надо было быстро, ведь зима у нас упорная, всё морозила, потому и долго на улице стоять никто не стал бы.       Витя остался помочь с этим, а рядом с ним, мрачнее тучи, бродил по залу такой же парнишка, как и тот, которого в данный момент закапывали в грунт навсегда. Брат, как я понял, был одноклассником Вити, а мальчик всегда был с ними рядом, потому и для Зунова тот был как брат.       Когда мебель была расставлена, а скатерти заняли своё законное место, в бюро вернулись подруги семьи и коллеги родителей. С мокрыми глазами они выкладывали на столешницы тарелки, салфетницы, бутылки с минеральной водой. Мы, как мужчины, приносили им ящики и коробки с упакованной едой и напитками. За маленькой дверью, где был небольшой склад для того, что привозили посетители, остались только две коробки, которые поручили достать мне. Я не придал особого значения отсутствию алкоголя на столах, но, возможно, потому, что весь он был в этих коробках. Бренчащая тара застыла в моих руках над полом, и этот звон эхом пронёсся в моей голове. «Эй, бро ты в порядке?» — Саша хлопнул меня по плечу, поднимая вторую коробку. В глаза он не смотрел, да и ответа дожидаться не стал, ведь, в конце концов, время — деньги. Но я и не знал, в порядке ли.       Брат парня — Михаил — остаться в месте, переполненном родственниками и знакомыми, отказался, поэтому мы нашим молодым составом — я, Саша, Витя и Миша — поднялись на мезонин. Вообще, я собирался идти туда один, но парни не захотели быть в зале, а Саша не собирался оставлять меня наедине с собой.       Миша достал пачку сигарет и, когда уже зажал одну между зубов, спросил разрешения. Курить в практически подсобном помещении никто запрещать ему не стал, и вскоре в воздухе поплыл характерный запах дешёвого табака. Витя же из ниоткуда (буквально!) достал бутылку водки и одноразовые стаканчики, которых оказалось пять штук. — Э, нет, Вить, я не пью, — Саша быстро отсел от дымящей парочки (Витя тоже закурил) с выражением лёгкого шока на лице. — Не знал, что ты у нас бандит, хех. — Это не бандитизм, а жизнь такая, — ухмылка парня вышла кривая из-за сигареты, и от того ещё более горькая. Он кивнул на меня, разливая прозрачную отраву по стаканчикам, но я отказался. И не знаю, что сказал бы, не будь Саши рядом. — Вить, ты же понимаешь, что такого могло бы не произойти?.. — спустя каких-то полчаса и четыре захода Мишу, наконец, прорвало. Он сидел, сгорбившись, на самом краю кровати, стакан в его руке дрожал, а очередная сигарета тлела и осыпалась на дощатый пол. — Мы же могли бы сейчас пить не за упокой, прости Господи, а за начало весны, например! — Если бы да кабы… Мих, брось это. Никто не знал, что так будет… — О, конечно, не знал. Люди же после издевательств не режут себе вены! — Да кто бы над ним издевался, я тебя умоляю! — Витя уложил голову на подоконник, несмотря на открытую форточку. Разговор начинал приобретать личный оттенок, из-за чего слушать его становилось нельзя, но… Гнать нас никто не собирался, да и уходить, собственно, тоже не хотелось. — Да он же пидрилой оказался, — парень отставил стаканчик и прижал обе ладони к лицу. — Господи, какие же гнилые люди вокруг! А он ведь даже не был уверен в этом. Да и как он пришёл к этому, знаешь? Он же просто у этой… суки, Юльки, спросил, что она думает, а та уже растрепала всем! — Ты же гонишь, да? Он же нормальный пацан был, — Витя, кривя лицо, повернул голову в сторону друга, но тот не видел этого, так как прятал своё в ладонях, но зато передо мной и Сашей это выражение предстало во всей красе. — Был… да сплыл, — Миша громко хмыкнул и потянулся за выпивкой. — Как его возненавидели, Вить, ты бы знал! Как его мутузили… Один раз так отделали, что даже на перелом думали. Вот же мрази… мрази везде, — и чем больше он говорил об этом, тем сильнее давила атмосфера маленькой комнаты. Всё же, нам не стоило тут быть… мне так точно, ведь каждое слово било по сердцу всё больнее и больнее. — Да что «мрази»… Разве б мы с тобой чем-то отличались от них? От всех этих ублюдков, которые били моего брата? Которые так его загнобили, что распотрошить себе руку показалось ему отличной идеей?!       И я не смог больше этого выдержать. Вышел из надстройки, в которой впервые в жизни мне стало невыносимо находиться. И снова из-за Вити, кто бы мог представить! И ведь этот мальчик тоже был… по мальчикам. И как закончил. Зря я отказался от предложения Виктора, ведь даже Семён Григорьевич сказал, что так можно.       Я нашёл начальника в его же кабинете, как ни странно, и отпросился с работы. Чувствовал себя действительно паршиво, так что почти не соврал. «Ты в порядке? Может, полежишь пока, отойдёшь, а мы потом вместе доберёмся?» — всполошился Семён, но мне удалось заверить его в своей способности самостоятельно добраться до дома. По пути не смог не зайти продуктовый, но в этот раз последовал по такому привычному, пусть и забывшемуся немного маршруту. Этот вечер впервые за долгое время проводил не один, а в присутствии белой дамы.