По кругу

      И утром мне было нестерпимо плохо от этой слабости. Каков негодяй ты, Кирилл! Поддался, выпил, тряпка. И душевные метания нисколько не приглушались физическим недомоганием – это всё стало одним месивом, которое билось в ушах тяжёлым пульсом. Глаза открывать было тяжело, но так необходимо – найти что-то, что ослабило бы эту пытку! И взгляд зацепился за недопитую бутылку. Как бы я не корил себя потом, сейчас первостепенной задачей было угомонить организм, который мстил за слабоволие, потому и без промедлений ухватился за прозрачное стекло как за спасительную соломинку.       Жгучая жидкость, которая чуть выветрилась за ночь, но не особо потеряла свою горечь, потекла по пищеводу. Как раз туда, где всё сжималось. Казалось, что ещё глоток, и вместо живота под футболкой у меня окажется дыра, но этого не происходило, а водка медленно исчезала из бутылки в моём рту.       Только спустя некоторое время я почувствовал, что можно начать двигаться, но вот встать с постели было выше моих сил. Что до работы… думать о ней совершенно не хотелось. Показаться в таком виде там было бы весьма по-свински, но не явиться – тоже плохо. Я начал искать причины, по которым мог бы позволить себе остаться в квартире или хотя бы отпроситься (плохое состояние не в счёт), но часы показывали раннее время, погода за окном обещала быть солнечной и ясной, а сообщение от Саши гласило: «Сегодня у Вити день рождения, не забудь поздравить».       Витя… хах, одно имя, а сколько крови выпило. И ведь забыл же о нём в пьяном тумане – весомый аргумент в пользу вредной привычки. Это сошло бы за отличное оправдание для уставшего сердца, но… это звучало бы как-то слишком поэтично, романтично, сентиментально. Аж тошно от такого стало… а может, и не только от этого.       В зеркале, что висело над раковиной, на меня смотрело лицо, которое я не хотел бы видеть никогда больше: опухшее, с красноватыми глазами и щетиной. Грязные волосы никаким образом не украшали наблюдаемую картину. «И в это ты превращаешься, Кирюха, – горькие слова вызывали горькую усмешку. – И ничего с этим ты поделать не в состоянии».       Несмотря на такой плачевный вид, который я всё-таки попытался исправить нехитрыми водными процедурами, на рабочее место не явиться не смог. Я редко приходил в Розу вместе с кем-то из коллег, тем более, как не удивительно, с Подземными. Начальник, в связи со своей должностью, являлся на рабочее место с самого раннего утра, а внук всегда выходил с ним за компанию. Я предпочитал идти сам по себе, и сейчас это очень помогло.       Моё появление было замечено только охранником. Валера хмуро кивнул, едва оторвав глаза от какой-то книги, и не увидел ничего странного во мне, если таковое было. Саша с кем-то громко разговаривал в своём кабинете, мимо которого я пронёсся с немыслимой для себя скоростью. Вити на горизонте видно не было. Я почти выдохнул с облегчением, но в мезонине меня всё-таки ждал сюрприз. – Ой, Кирилл, привет, – пробурчало светловолосое недоразумение, которое растянулось на здешней кровати. – Извини, занял твоё место, но тут так ти-ихо, споко-ойно, – Витя тянул слова, щурил глаза, пытался принять сидячее положение, – а у меня тако-ое жуткое похмелье…       Слушать его, видеть в «моей обители»… Даже сердце закололо от чего-то, похожего на обиду. «Да ничего, отдыхай тогда… С днём рождения», – я выдавил из себя слова, пусть и почти шёпотом, и постарался не слишком спешно ретироваться. Господи, ну за что? Я же не такой плохой человек, чтобы так злиться на меня…       В этом здании было достаточно, в общем-то, мест, где можно было бы провести время, но мезонин… Там действительно было слишком спокойно, слишком хорошо. Со стороны Вити было нечестно отнимать у меня ещё и это, пусть парень и не догадывался о таком.       Я проскользнул в кабинет Семёна, а тот сделал вид, что не заметил. Не то чтобы часто такое проворачивал, но сейчас было не найти лучше места. Начальник читал газету, а я сидел за столом почти напротив него. Голова была тяжёлая, поэтому приземлилась прямо на холодную поверхность. – Ты чего, Кирилл? – спросил Семён, посмотрев всё-таки на меня поверх очков. – Ничего, просто можно я так немножко полежу. – Да, пожалуйста… Эх, надо тебе сменщика искать, а то совсем загоняли пацана. – Это было бы очень кстати, спасибо.

***

      Я продержался ровно две недели. Всеми силами отталкивал от себя мысли о том, чтобы вновь приложиться к бутылке, обходил продуктовый за пару километров, старался по максимуму проводить время в компании людей (кроме компаний с Виктором), даже пробовал говорить с Анжелой, но всё это оказалось бессмысленной трухой перед желанным забытьём.       Я даже не думал, что, может быть, оно не стоит того, что это неправильно, что не надо. Почему-то напиться казалось более правильным, чем быть «влюблённым». К тому же, почему я должен отказывать себе в чём-то столь необходимом?       Настало время, когда деревья начинали зеленеть, только-только – они ещё стояли, словно в зелёной дымке. Температура заметно поднималась, наполняла тела лёгкостью, мысли – ясностью, сердца – любовью, но всё это я ощущал только вскользь. Какая, собственно, разница, что вокруг, если тебе нужна только она – белая дама?..       Да что опять за лирика? Что за литературщина?! К чёрту всё!.. к чёрту мысли...       Вместо тоски и апатии незвано пришла злость. Она точила свои когти о череп, скребла за лёгкими, мурчала в глотке. Ещё более иррациональное чувство, куда более бесполезное, чем было до этого, но она была со мной и была против всех. Это давало сил, а не отнимало их. Распаляло внутри огонь, который действительно грел, который не придавливал меня, а наоборот как-то.       Каждый раз, когда по языку стекала горючая жидкость, я не мог не оборачиваться на угол с портретами. Убрал их? Ха! Просто развернул лицом к стене… в прямом смысле. И в этот момент я понял, что даже водка перестала ограждать меня от этой беды. В общем-то, если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам. И я решился пусть на маленький, но шаг.       Опустился на колени с грохотом, что те отдали какой-то режущей болью, но это всё было неважно. Как неважно и то, что ощущение дежавю залезло в голову, подбрасывая воспоминания в неё как дрова в костёр. Сдвинуть мольберт ослабевшей рукой в сторону получилось не сразу, но в следующий момент деревянная конструкция полетела на стену, а бутылка бережно встала сбоку от меня.       Листы же удобно легли в ладони… и рвались, собственно, тоже очень легко. Только с каждым рывком с ними заодно и что-то внутри обрывалось. То, как просто уничтожалось нарисованное на бумаге, как терялся всякий смысл, вложенный в это, приносило пустоту, но никак не лёгкость. Я даже вышел в коридор, сорвал все картины со стен, разломал деревянные рамы, измял холсты, раскрошил акрил и масло, но ничего! Мне было… никак. Чувствовал ли я что-то, кроме колющего пальцы желания измельчить и без того крошечные куски набросков? Не думаю. Глядя на кучу бумаги, застелившую мой пол, я не смог придумать ничего лучше, чем снова ухватиться за полупустую стекляшку.       Попытки вновь послушать себя, вникнуть в то, что лежало камнем на сердце, глушились мной же. Вливая в себя алкоголь, я стремился, наверное, оборвать оставшиеся нити суждений и осуждений, даже не обращая внимания, как сильно они натягивались и рвали нутро.       С последним глотком пришло сожаление. Я столько чувств, сил, души вкладывал в даже самые незамысловатые эскизы, а теперь, с лёгкой подачки затуманенного мозга, разрушил то, что было единственным утешением в моей жизни! Рисование – это всё, что было у меня и оставалось со мной в тяжёлые времена, но я отказался даже от него, уничтожил то, что с таким трепетом создавал. И из-за чего!       Кусочки засохшей краски россыпью темнели на пальцах, которые безжалостно и с таким остервенением крошили бумагу… и которые сейчас дрожали, собирая обрывки.       Любовь, ненависть, горе, радость, злость, спокойствие, печаль… чувства. Это такая бесполезная шелуха, которая, крошась и осыпаясь, загрязняет всё вокруг. Из-за них одни беды, но не чувствовать так сложно! Невозможно. И от того ещё гаже на душе, ещё больше стыдно за то, что им легко поддасться.       Забыться! Надо быстрее достать тот яд, благодаря которому можно вылететь из реальности. Бумажная гора разлетелась по полу, когда ноги понесли меня вон из квартиры, пиная обрывки. Но, видимо, сегодня мне было суждено вырубиться не из-за водки. Я начал спускаться по ступеням слишком быстро, поэтому полетел кубарем вниз.       Пёс соседки, проходившей мимо, грозно тявкнул, но был оттащен хозяйкой. Я, конечно, услышал и это, и её бормотание, полное ужасных слов о «гадких мужиках», и сердце как-то болезненно сжалось. Боль, в общем-то, была и в спине, и в голове, и по рукам, ногам прошлась, но всё это так… ах, бессмысленно.       Был ли смысл в том, чтобы идти куда-то? За чем-то? Не было; и вставать из скрюченного положения было незачем. Я остался валяться на тёмной и холодной площадке, где мне, собственно, и место. И сам я стал таким бессмысленным, и «быть»… тоже потеряло всякое значение.

Конец POV Кирилл.