По кругу

      Александр, который всю жизнь любил весну, с как-то приглушённой печалью смотрел на то, во что превращался город. Красиво, как и всегда, в общем-то, но… Какое удовольствие он мог испытывать от вида начавшейся весны, если на душе скребли кошки?       Это странное беспокойство не покидало его уже долгое время. Пожалуй, с того момента, когда он, будучи в больной лихорадке, отчитал Кирилла пуще прежнего. Эта перебранка вышла даже какой-то слишком серьёзной, что разошлись друзья по своим квартирам и больше не сходились. Саша потом, конечно, понял, что зря они это, но вот поговорить об этом никак не получалось.       Такой проницательный мужчина совершенно не мог найти, рассчитать, уловить момент, когда можно было бы сказать другу: «Так, забыли! Ты не прав – я не прав. Оба мы ничего не понимаем, но если разбираться, то вместе». Кирилл лучше ситуацию не делал: сбегал, игнорировал телефон, соцсети, дверной замок. Будто избегал самого Сашу, но это было совершенно не так.       Как Подземный не мог улучить момент, так и художник потерялся во времени и пространстве. Оба не могли никак собраться, только первый знал, что пора выйти на контакт, а второй даже не догадывался, что им – ему – нужно.       И вот они – оба, вроде, взрослых парня – оставались друг от друга на приличном расстоянии, даже если сидели рядом через человека.       Саша ещё до ухода Кирилла из «Чёрной розы» видел, что с ним что-то происходило, и это «что-то» походило на медленнодействующий яд. Когда Кирилл застыл с коробкой дешёвой водки в зале, тревожный колокольчик издал особенно громкий «дзынь» в голове своего хозяина. Тогда Саша твёрдо решил в этот же день поговорить с нерадивым коллегой, но в мезонин за ними увязалась молодежь, явно не настроенная на слушание чужих разговоров.       Кирилл тогда очень резко убрался из комнаты, и Подземный даже понимал, почему, но отправиться вслед за другом он не решился. Всё-таки, оставлять нетрезвых детей с рабочей зажигалкой в служебном и хорошо горящем помещении – определенно плохая идея.       Об этом, конечно, Александр очень быстро пожалел, потому что застать Кирилла на следующий день ему не удалось. То проблема с поставкой, то наплыв документов, то одно, то другое, и день пролетел, будто не было. – Наступают хорошие деньки для Розы – полный состав работников, сбалансированный график… Ух, как заработаем-то сейчас! – Семён был, как всегда, в приподнятом настроении и чуть ли не излучал волны доброжелательности. – А что изменилось-то? – поинтересовался тогда Подземный-младший, развалившийся на диване и обдумывающий дальнейшие свои действия. – Нашёл я нам второго «гримёра», теперь и Кириллка не будет работать, как собака.       Новость, безусловно, радостная. И как же скоро исполнилось маленькое желание Кирилла. Теперь он мог спокойно, наконец-таки, вздохнуть и не мучить себя присутствием Виктора. Даже попросил начальника поставить себя в график с Анжелой, которая с каким-то материнским усердием принялась ухаживать за коллегой.       Саша же потерял всякую возможность пересечься с другом, а тот явно сдавал. Анжела (с ней мужчина стал периодически созваниваться) всё говорила о каком-то отрешённом состоянии Кирилла, высказывала свои опасения – одно другого краше.       Кажется, все в Розе заметили, что их общего коллегу что-то мучает, да только никто не был достаточно смел или участлив, чтобы разузнать об этом или попытаться помочь. Кроме Анжелы, разумеется. Однако она тоже не стремилась разворотить душу Кирилла, чтобы разобраться, а только старалась внушить хотя бы спокойствие этому человеку. Саша же знал о причинах, но помощь его, видимо, совершенно не способствовала улучшению ситуации.       Вообще, Саша задумывался над тем, а нужна ли Кириллу эта помощь? Нет, конечно, выбраться из пут беспокойства было необходимо, но той ли дорогой, которую выбрал для себя сам Саша? Что, если Кириллу не нужно было принимать себя, смотреть на это под другим углом? Что, если Саша делал только хуже? К окончательному ответу он так и не пришёл.       И вот, спустя две недели весны, Кирилл попросил начальство об увольнении. Без причин, естественно, отпускать никто никого не хотел, но Семён и не мог отказать соседу. Этот мальчишка, коим считал Семён сверстника внука, казался сейчас таким потерянным. Прежний спокойный, уравновешенный и, в какой-то мере, уверенный Кирилл куда-то испарился. Сейчас перед Семёном стоял действительно мальчишка, отводил взгляд, будто провинился в чём-то, и говорил тихо-тихо, на грани шёпота. Заставлять такого подопечного остаться было как-то совестно.       Вот после этого чувство беспокойства стало тревожить Сашу ещё сильнее. То ли Кирилл совсем куда-то уехал, то ли действительно игнорировал всякие попытки связаться с ним, но дверь в его квартиру оставалась закрытой даже после того, как Анжела чуть ли не выломала её. Больше вариантов не видели, на том и решили, что уехал хозяин, никого не предупредив.       На самом же деле, Кириллу просто очень везло не пересекаться со знакомыми, когда шёл пополнять запасы. Он даже и не знал, что к нему ломились, ему названивали: телефон лежал без заряда где-то в квартире мертвой пластмассой, да и сам Кирилл не отличался сознанием после выпитого. И так изо дня в день, счёт которым он потерял уже давно.       И вот сейчас Саша возвращался в квартиру, которая на данный момент пустовала. Семён уехал в деревню и оставил всё – и дом, и Розу – на внука. Он шёл мимо парка, и в нём ярко зеленела короткая молодая трава. По ней уже бегали дети, кружили вокруг деревьев, покрытых распускающимися почками, и Кириллу бы точно понравился такой вид. Саша сжал в руке маленький блокнотик – его передала Анжела. «Кирилл в нём рисовал… по крайней мере, говорил так. Нашла в мезонине, а последний рисунок ещё в феврале сделан», – сказала она, явившись в свой выходной только из-за этого.       В подъезде всё было в точности так же, как несколько часов назад, когда Саша уходил на работу. Собственно, будто что-то могло измениться за несчастный рабочий день. И только тёмный скрючившийся силуэт на одной из площадок оборвал внутри всё. – Кирилл?.. – Саша медленно, недоверчиво подходил к телу, как-то странно лежавшему на полу.       Посетило ли его чувство дежавю? Сказать сложно, ведь в тот – первый – раз, когда они с дедом случайно наткнулись на соседа, Александр никакого особенного участия в «спасательной операции» не принимал. Сейчас же пройти мимо не получилось. Нехорошее предчувствие вместе с тревогой сжали Сашу за горло, и тот попытался перевернуть человека, который очень напоминал пропавшего друга. – Господи, вот же… С-с… Эй. Эй! Очнись, мать твою за ногу… – учуяв треклятый запах алкоголя, Саша, ясное дело, начал злиться… о, как он начал, но вместе с тем страх за друга, который не подавал каких-либо явных признаков жизни, не позволял этому чувству превратиться во всепожирающий гнев.       Мужчина, ругаясь направо и налево, принялся искать телефон, который именно в этот момент находился не в том и не в этом кармане, и вообще непонятно, где был. Саша в поисках не переставал пытаться привести Кирилла в чувства, с каждым разом всё резче, всё ощутимее тормоша его. Паника. «Ведь дышит же, и пульс есть! Не мог же так набраться, чтоб…» – сквозь причитания он всё же выудил телефон из рюкзака и уже принялся набирать номер, как тело под второй рукой сделало судорожный вдох и еле пошевелилось.       Облегчение проехалось по Александру, выдавливая из головы панику, но на смену ей явилась злость. Она билась в груди, словно заменив собой сердце, и пускала по телу дрожь, которую так старательно игнорировал… Не наезжать же сразу с руганью на человека, который сдался.       Кирилл лежал на чём-то холодном, чего в его квартире не было. Тело тянуло тупой болью в спине и голове, а в мыслях была пустота. Такая желанная и тем более неожиданная. Даже с закрытыми глазами реальность ощущалась остро, будто весь спирт из организма выбило его недолговременным полётом. Теперь стало понятно, почему он лежал и где.       Кто-то тормошил его, шипя при этом ругательствами и проклятиями, но доходило это до Кирилла как-то слишком долго, словно тело и слух с неохотой передавали ощущения в мозг. В конце концов, тряска уже казалась невыносимой, и художник предпринял попытку избежать руки, сжимающей плечо. В спине мышцы натянулись с болью, вывив вздох, и пальцы разжались. – Кирилл! – Мхм… – у того было ощущение, что если откроет глаза, то всё вновь вернётся к началу и убьёт его окончательно, но позвавший голос казался таким знакомым.       На Сашу посмотрели глаза, которые были никакие. Когда человек долго смотрит в одну точку или уже на грани сна, у него такой же взгляд, но сейчас такие глаза заскользили по куртке вверх, к лицу, уставились на него, но не приобрели никакого осмысления. И не то чтобы смотрели сквозь человека, а просто… будто даже и не видели.       Умиротворенное лицо было слишком ровным (если не считать отросшей щетины), и это придавало Кириллу страшную схожесть с клиентами «Чёрной розы». Саша потерялся, не мог сказать и слова, а только рассматривал друга, который выглядел, мягко говоря, плохо. Спустя пару минут Кирилл всё-таки вгляделся в человека напротив. – Так, ты… Ладно, никаких слов, а то за себя не ручаюсь! – первым среагировал Саша, взяв себя в руки, когда Кирилл только открыл рот. – Я готов сейчас тебя убить, но не сделаю этого, потому что ты сам почти успешно с этим справился. Поднимайся.       Но сил у Кирилла никаких не было. Он смотрел, как бывший друг поднимался на ноги, отряхивал штанины, закидывал рюкзак обратно за спину, старался не смотреть на него и злился. Это было ясно как божий день. Зачем он растормошил его? Зачем позвал сейчас? Зачем ждал? Кирилл ведь… предал его, себя, всех. Он сдался, опустился туда же, откуда с трудом Саша и Семён вытягивали его чуть ли не за уши, а может, и ещё ниже. Он поступил как самый настоящий подонок. Так почему? – Господи, Кирилл, неужели в твоей дурной башке не осталось места для гордости?! – мужчина взвыл, но последние слова проговорил в руки, накрывшие лицо. Ведь не должен срываться, это ни к чему хорошему точно не приведёт. – Дай сюда.       Саша схватил Кирилла за руку и резко, возможно, даже слишком резко, потянул на себя. Плечо отозвалось щелчком и тугой болью, но на лице художника это отразилось в мимолётной гримасе. Ведь заслужил, и так считали оба.       У собственной квартиры Кирилл хотел уже освободиться от поддержки коллеги, но Саша не был настроен на то, чтобы всё оставалось, как оно было. Между тем, хозяин квартиры помнил, что оставил после себя, а потому поджал губы и почти произнёс, что Саше не понравится вид комнат, которые лежали в обломках работ. А он или всё же был слишком догадлив, или просто не собирался ничего слушать. Просто особенно сосредоточено и продолжительно выдохнул и развернулся к лестнице, потянув за собой друга.       Саша был очень зол, но это понять можно было. А ещё он беспокоился. И у обоих этих чувств была одна причина – Кирилл, который мешком волочился следом, опираясь на плечо, смотрел в пол и выглядел как просто очень сонный человек. Это беспокойство, пожалуй, давило даже больше, чем тело, и поэтому Саша не был уверен, что не сорвется, скажи Кирилл хоть слово. Благо, тот молчал.       В квартире Подземных, кажется, ничего и не изменилось с последнего его визита, только тихо было и как-то прохладно. Саша сказал сидеть смирно, пока он что-нибудь придумает, но вряд ли бы у Кирилла нашлись силы не послушаться. В голове звенела тишина, и даже через уши не пробивались звуки. Отсутствие мыслей совершенно не пугало, потому что Кирилл и не думал об этом. Это было непривычно… – Я без понятия, что надо, чтобы выветрить из тебя эту дурь… – промчался Саша мимо дивана. – Я не пьян, – были первые слова Кирилла, и они эхом разнеслись по комнате и черепной коробке хозяина. Это не было ложью, но всё равно осело горькой слюной на языке.       Саша сел в кресло и застыл там на долгие минуты, которые вытекали сквозь пальцы на подлокотниках и слетали с губ вместе с вздохами. Молчание. Оно затянулось, и речь даже не о тех несчастных двадцати трёх минутах, прошедших с момента открытия квартиры. Они достаточно намолчались задолго до этого, что вспомнить о возможности разговаривать как-то позабыли.       Кирилл сидел на старом диване, видавшем, наверное, ещё Брежнева и держал язык за зубами. Саша сидел на таком же старом кресле и тоже не спешил открывать рот, за которым скопилось столько нелестных слов. Он и не видел смысла в них, ведь что есть слово? Просто звук, который влетает в одно ухо и вылетает через другое. Сложно вбить их человеку в голову или в сердце, если он не умеет слушать или говорит не тот. Сейчас, в начавшихся сумерках, колыхать воздух казалось крайне излишним. А вопросы «почему» и «зачем» так вообще… – Анжела тут тоже думает уйти, чтоб родить. Ну, не она так думает – муж, объелся груш-ш… Может, ревнует, ха. Валера, вот, на днях с сыном приходил. Такой смешной мальчуган, но совершенно на отца не похож. Алёшу Семён Григорьевич так таскает… Говорит: «Только к Кирюхе привык, а тут уже новый». Но ничего, он вписался прям, хороший пацан. Надеюсь, не сбежит тоже, ха-ха-х… Эх… Витя уезжает учиться – дед уговорил его… Не мой, нет, его. Вот так как-то, – Саша переключился на новостную ленту, которую художник успешно пропил. Но сейчас вся она тоже вылетела из головы, и только последняя новость зацепилась за сознание. Очередное чувство что-то сжало внутри… а может, и не сжало, но ощущение присутствия чего-то, кроме сладостной пустоты, надавило на грудь. – И я его больше не увижу? – Ну, как тебе сказать? – понимание отразилось в голубых глазах, но поднимать обжёванную тему не хотелось. А с другой стороны, может, хотя бы сейчас Кирилл, наконец, услышит то, что даст ему опору? – Он уезжает далеко, в какой-то суперунивер технический. Может, и не увидимся никогда.       Кирилл ощутил, как то, что вновь появилось у сердца, лопнуло, словно мыльный пузырь, даря лёгкую прохладу.       Всё было совершенно бессмысленно. Все эти метания, стенания, мысли и загоны. Бесполезно. Сейчас, когда ясность ума и равнодушие овладели Кириллом, он смог посмотреть на всю картину полностью. До этого он будто работал над мозаикой, складывая отдельные участки по кусочкам, а теперь, наконец, взглянул на всё полотно.       Он совершенно зря вернулся на дно, пробив его, и осознание этого не сгладило ровным счётом ничего. И думать больше не хотелось.       Кириллу смертельно хотелось спать.