Гибкая

Миг, растянувшийся в вечность, прерывают чьи-то сильные руки – - Держись! – рывком вытягивая из пропасти и смерти. Шепард невидящим взором смотрит во взволнованные желто-зеленые глаза, отстраненно замечая Джеймса, склонившегося над Лиарой. Говорить сил нет, и она просто безвольно опускается на подгибающихся ногах, по-прежнему поддерживаемая спасительными руками. Все ускользает от сознания – суета, чьи-то выкрики – рваное слайд-шоу; подножие, челнок, «Нормандия». «Нормандия»… дом, милый дом – на пороге медотсека ей, наконец, удается ускользнуть в успокаивающую тьму небытия. Вновь мягкий теплый свет, сосредоточенное лицо Чаквас и сильнейшее, малодушное, желание – закрыть глаза и никогда более не открывать их, не думая ни о чем, ничего не помня и не зная – полный, абсолютный покой. Но ее упорно вытягивают из мнимого уюта и тишины – понурив голову, бредет, с каждым шагом все медленнее; черное отчаяние захлестывает целиком и полностью, плечи бессильно опускаются, внезапно осознав, насколько неподъемная ноша на них лежит. Тяжело опираясь на стену, прячет лицо, устало смежив веки – наивная, отчаянная попытка не видеть, уйти, исчезнуть, не отвечать на требовательно мигающий яркий огонек вызова. Последние шаги – особенно трудные, здоровая ладонь тяжело падает, активируя связь; понуро опустив голову натужно выдавливает из себя, избегая смотреть на появившуюся голограмму – - Адмирал, сэр… У нас нет данных о Катализаторе… - вина и безнадежность тянут вниз невообразимым грузом. – Мы не знаем как закончить Горн. – Горько выдыхает, стыдясь поднять глаза. - Что произошло? – голограмма Хаккета подергивается рябью помех, голос неузнаваемо искажается. - Цербер… они… Черт побери, мы были так близко… - Каково положение на Тессии? - Тессия… пала… - Коммандер, – пронзительные глаза всматриваются в поникшую фигуру сквозь все световые года, разделяющие их, заглядывая прямо в душу. – Сейчас вы – единственная надежда всех рас. Нам нужны эти данные. Найдите их. - Да, сэр. – тусклый голос, безжизненный взгляд. Вина и стыд, многотонной тяжестью обнимающие плечи. - Hackett out. Устало бредет, еле передвигая ноги – путь к себе кажется невообразимо длинным и долгим. Преградившего дорогу замечает, лишь ткнувшись прямо в темную ткань такого знакомого балахона; медленно поднимая взгляд, встречается с выразительными, проницательными глазами, мягко светящимися в полумраке коридора; молчит, не в силах выдавить из себя и звука. - Шепард… – нарушает тишину Найрин, нежно касаясь подушечками пальцев неповрежденной щеки, наклоняясь к дорогому измученному лицу. Коммандер, отшатнувшись, отрицательно качает головой, пряча глаза; чувствуя как жалкие остатки сил покидают ее, с трудом преодолевает последние метры, отделяющие ее от лифта. Неподвижная турианка безмолвно провожает взглядом согбенную, шатающуюся фигуру. - Коммандер, убедительная просьба ближайшее время не подвергать руку нагрузкам. – беспокойство звучит в обычно ровном голосе Чаквас, деликатные пальцы безболезненно меняют жесткий бандаж, неподвижно фиксирующий кисть. Внимательные глаза осматривают лицо. – Отек я сняла, гематома вскоре пройдет, но было легкое сотрясение – если вновь начнут беспокоить головные боли – сразу сообщайте. Шепард, молча кивает, медленно слезает с кушетки; заходит за ширму, вновь услышав неутешительное «Без изменений» в спину, окидывает взглядом первую койку с фигурой под аппаратами искусственного поддерживания жизни, подойдя ко второй, задержавшись на секунду, слабо сжимает здоровой рукой трехпалую кисть; так же понуро направляется к выходу из медотсека. Далее – кабина пилота, и экипаж спешно отступает с пути, отводя глаза, избегая смотреть на безжизненное привидение с потухшими глазами. Джокер, непривычно серьезный и собранный, с залегшими под усталыми глазами темными кругами, не находит обязательной полушутливой фразы, и, кажется, даже не замечает коммандер – пальцы его с поразительной скоростью мелькают над голо-панелями управления фрегатом - изнуряющая игра в кошки-мышки в попытках убежать из захваченной Жнецами Туманности длится уже которые сутки, выматывая все силы. Незаметной тенью постояв за спиной пилота, она так же тихо уходит. Огромная холодная кровать, на которую, как подрубленная, рухнула Шепард, ложно обещает отдых, сверкая белизной белья. Апатия овладевает полностью – не хочется привычных, успокаивающих горячих струй, даже думать ни о чем не хочется, безвольно утопая в мутной темной жиже сна. Придет ли к ней спасение, и существует оно вообще для нее?... Трехпалая кисть с немалыми когтями бережно, аккуратно ложится на ее плечо, внимательный взор испытующе заглядывает в карие глаза; она доверчиво тянется навстречу, прижимаясь к горячим пластинам лбом, мягкие пальцы осторожно изучают каждую неровность чужого лица; сердце внутри заходится сладким трепетом, наслаждаясь таким долгожданными, лелеемыми в самых потайных мечтах ощущениями; от нахлынувших чувств перехватывает дыхание и неожиданно дрожат ноги. Эти странные поцелуи – лишь попытка выразить все обуревающее ее, и, задыхаясь, отчаянно старается впитать, запомнить каждый миг. Секунды, стремительно, неумолимо утекают, складываясь в минуты, жадно и жестоко откусывая от времени – такого короткого и малого... такого жизненно–важного для них. Спешно избавившись от одежды, прижимается к горячему торсу в объятиях сильных рук – самое надежное и желанное в ее жизни ощущение. Опускаясь на кровать, не отрываясь глядит в родные глаза, судорожно вцепившись в покрытые гладкими пластинами плечи, словно страшась потерять это все хоть на миг. Приятная горячая тяжесть придавливает сверху; обнимая, притягивает к себе еще ближе, обхватывая тонкую талию ногами, напряженная, не способная сдержать бьющую ее нервную дрожь. «Шепард…» - вопрошающе звучит этот голос, и она, соглашаясь, кивает, разрываясь от желания сомкнуть веки, отдаваясь захлестывающим ощущениям, и острой необходимостью смотреть в любимые ярко-голубые глаза; пальцы нежно гладят изуродованную грубыми шрамами щеку, бедра призывно подаются навстречу. Шумно выдыхает, принимая его – такого неожиданно большого, жесткого и рельефного, неосознанно напрягаясь и сжимаясь, невольно делая себе еще больнее; медленные, настороженные движения; неспешные, дающие возможность освоиться, расслабиться, привыкнуть… Прерывистое дыхание сквозь стиснутые зубы, громкий шепот «Гаррус…», судорожно обнимающие горячую шею руки; темп нарастает, движения все увереннее, глубже; небывалые ощущения на грани боли вынуждают закусить губу, заглушая несдержанные стоны. Широко распахнутые глаза и выгибающееся тело; жесткие губы, прижимающиеся к открывшейся беззащитно-нежной шее, особо глубокий и болезненный толчок внутрь и тихий вибрирующий стон. Не разнимая объятий, смотреть в глаза – слишком мало и слишком много для них. Когтистая рука, перебирающая шелковистые пряди, мягкая ладонь на жестких шрамах; плотные губы касаются нежных и податливых; нечто теплое и трепетное разливается внутри; забывшись, закрывает глаза, наслаждаясь, упиваясь ощущениями, жадно запоминая их на всю жизнь… - Шепард… - звучит вибрирующий голос. - Да?... - счастливо улыбаясь, шепчет в ответ. - Прости меня… Горячее дыхание на щеке исчезает, руки судорожно пытаются объять тающую, эфирную плоть, развеивающуюся, утекающую сквозь пальцы как дым; тело, лишенное живительного, родного тепла, пронизывает ледяная дрожь. Широко распахнувшиеся глаза заставляют болезненно сжавшееся сердце пропустить удар и упасть вниз, разливая холод по телу - перед взглядом предстает серый, безжизненный свет ненавистного леса. «Я привык делить мир на черное и белое… - тихо звучит в ушах; бесплотная черная тень обнимает ее искажающимися, тающими очертаниями рук, - … серое… я… не знаю, что делать с серым…»; болезненный комок в сведенном судорогой горле, закипающие на глазах едкие слезы, безжалостные когти, методично раздирающие все внутри, боль, которой она ранее не ведала. Отчаянные рыдания душат, не давая вдохнуть, ногти, вцепившиеся в лицо, раздирают тонкую кожу; сломанной куклой рухнув вниз, судорожно скребет пальцами бурую землю; капающая на пожухлые листья алая кровь – единственный яркий цвет в тусклом мире. Кошмар выталкивает на поверхность... Тело, конвульсивно выгнувшееся на кровати, сведенное болезненной судорогой мокрое от слез лицо, ледяная хватка, сжимающая забывшее как биться сердце, убитый в груди вдох. Нет более сил терпеть… Напор на максимум, жгучие струи больно хлещут дрожащее тело, бессильно привалившееся к стене душевой. Сон проломил тоненькую корочку едва затянувшейся раны, и она вновь обильно кровоточит воспоминаниями. Боль, не сопоставимая с физической, каждый проклятый раз, когда они завладевают сознанием: вибрирующий смех и лучистые, яркие глаза; тепло кожи и пластин под пальцами… неведомые ранее, удивительные уют и чувство защищенности - то, чего у нее, как она всегда думала, быть никогда не могло… Что-то в груди, большое, гулко ворочающееся, непрерывно кровоточащее, все никак не давало забыть и, тем более, – смириться; добивая осознанием того, что она так и не сказала… и уже сказать не сможет… Слишком быстро, сумбурно, поспешно… Омега-4 и терпеливо ждущая Костлявая все ближе; торопливо одеваясь, замирает на миг, не зная, как суметь сказать, вспоминая реакцию на якобы невинное предложение, стыдясь своей настойчивости и того, что вот-вот сорвется с губ,… боясь что испортит этим все… Он, возможно, заметил, и, скорее всего, понял ее затруднительное положение – ведь это же Он… никто не знал ее лучше… не понимал; крепкие объятия сильных рук, и тепло гладких лицевых пластин; стоять так – замерев, соприкасаясь лбами, оказалось столь… естественно – просто наслаждаться мигом, мечтая чтобы тот продлился вечно… голос Джокера по интеркому, объявляющий время до высадки, прерывает их. Та же, собственная, каюта – еще совсем недавно, несколько часов назад, запечатлевшая самое счастливое, что у нее было, сейчас отрешенно наблюдает за методично надирающейся коммандер. Бутылка замечательного, крепкого вина, так тогда и не открытая, теперь уже почти пуста; то ли чертовы имплантанты, то ли пустота внутри, которую не в состоянии залить такое малое количество алкоголя, не дают возможности забыться в легком тумане малодушных, не помнить картину, которая, она уверена, отныне будет преследовать всю жизнь… Последний взгляд голубых глаз, соскальзывающая с края пропасти рука, и она, не успевшая всего на миг… Салютуя бутылкой, горько, захлебываясь рыданиями: - Сомневаюсь… что турианский рай похож на человеческий… но ты сейчас там, я это знаю точно… - до дна, не отрываясь, давясь обжигающим горло алкоголем, вышибающим едкие слезы. Невидящий взгляд упирается в безжизненный аквариум, в котором никогда не было рыбок – «Правильно, и не стоит - ты не в состоянии сберечь чью-то жизнь, так зачем гробить еще больше?» - мерзко шепчет ехидный голос внутри. Под яростный, но не отображающий и малой доли кипящего внутри крик, опустевшая бутылка летит в таинственно мерцающую стену. Туда же следует и вторая. Она, не жалующая выпивку, надирается, впервые за многие годы, – просто, спешно, пытаясь залить кровоточащую бездну внутри; не лезущий в горло алкоголь стекает липкими дорожками по коже, пятная майку, разъедая свежие ссадины, но жгучая боль мало волнует ее. Мини-бар в каюте, прежде ненужный, внезапно оказывается очень кстати, и коммандер, потерявшая счет бутылкам, вся в осколках, каплях крови и алкоголя, тянется за новой – предшественница, покрывшись сетью мелких трещин, лопнула прямо в судорожно сжатой руке, обдав брызгами стекла и жидкости; отстраненно глядя на залитую темно-красным кисть, мелькает вялая мысль – а какого цвета было вино? и вино ли это было? Мелькает, и пропадает, ненужная, главное сейчас – дотянуться до новой, и, может, хоть она дарует столь необходимое… Коммандер заваливается на пол, прямо там, где сидела, и моментально пришедший кошмар душит, выдавливая из горла хрипящие крики, заставляя тело биться в конвульсиях на осколках, раздирая кожу, сгибаясь в рыданиях, не различая где сон а где явь; снова и снова видя родные глаза, последний миг и тянущуюся к ней в надежде руку, повергающие в пучину безумного отчаяния… и, резонирующее, громогласное, подавляющее малейшие попытки сопротивления, звучит, словно насмехаясь над ее ничтожностью: «YOU FEEL THIS, SHEPARD? THIS HURTS YOU…» Дрожа, не озаботившись вытереться, шатаясь, бредет из душевой, оставляя неровную цепочку мокрых следов. Тело словно сковано льдом, каждое заторможенное движение отзывается ноющей, тупой болью; бездумно застыв у кровати, с опаской уставившись на белую ткань, словно та ядовита. Шепард упорно не желает засыпать, сцепив зубы, игнорируя бессилие, предпочитая свалиться, но не продолжить пытку… но где гарантии что и тогда ее не будут преследовать кошмары? Мелькнувшая мысль поначалу отброшена как нелепая. Но еще один взгляд, брошенный на кровать, мимо воли заставляет к ней вернуться. В голове настойчиво, протестующе пульсирует «Нет! Не вздумай!» и, будь коммандер хоть немного в лучшей форме, с призывом была бы солидарна… а сейчас неверно подгибающиеся ноги сами понесли ее к интеркому. - Да? – звучит бодрый ответ, несмотря на явно разбудивший звонок. - Ты спишь? – шелестящий, сиплый голос с трудом покидает горло. - Да. «Молодец… только наш бравый коммандер может разбудить посреди ночи вопросом «Ты спишь?» - как всегда не к месту ожил ехидный внутренний голос, плевать хотевший на чье-либо состояние. - Шепард? – встревожено донеслось из динамика, прерывая угрызения совести. – Я сейчас поднимусь. – решительно, прерывая связь, словно опасаясь возможных возражений. Затравленно оглядываясь на шум открывающейся двери, понимает что не в состоянии сейчас принять хоть слегка нормальный вид, вздыхает, не находя слов. Внимательные желто-зеленые глаза, увидев бледную, с судорожно искривленным лицом, дрожащую Шепард, яростно сужаются; разделяющее расстояние моментально преодолевается, сильные руки больно впиваются когтями в плечи - - С этого дня я буду ночевать здесь, с тобой. – твердо, безапелляционно, решительно. Чувствуя, как что-то натянутое внутри с тихим звоном лопнув, отпускает, смежив веки, устало кладет голову на крепкое, твердое плечо, прижимаясь щекой, впитывая живительное, успокаивающее тепло. Сильные, горячие руки обнимают, надежно храня покой, и кошмары, зло огрызаясь, роняя кровавую пену с бессчетных пастей, безнадежно рыскают вокруг, не в силах подступиться.