Славное дело

      Небольшой железнодорожный вокзал стал госпиталем. Сюда в ожидании поездов свозили тех, кого необходимо было оправить в тыл или распределить по другим лазаретам. Солдаты рядами лежали на полу. Повезло тем, у кого были носилки, некоторым не досталось и одеяла. Стояла страшная духота, блохи, вши и мухи не давали покоя. Давно не было никакого транспорта: по радио передали, что пути взорваны, но все новые подводы раненых поступали. Часть из них отправляли обратно, часть размещали прямо в поле за зданием вокзала. С приближением противника паника возросла, и на лицах врачей застыла маска отчаяния. Возвращаясь в палатку и заворачиваясь в одеяло, я чувствовала неимоверное облегчение, что еще один день прошел и можно забыться сном.       Мой перевод привел к понижению в должности. Я вернулась к той работе, которую выполняла в первые месяцы службы: стирка, вынос уток, смена повязок, редкие уколы (лекарств не хватало), дежурства у постелей умирающих.       Однажды, переворачивая одного солдата, я услышала крик, от которого чуть не задрожал потолок:       – Эй, мартышка, это ты?!!       Меня давно так никто не звал. Я тут же обернулась и увидела на другом конце зала Трубу, моего приятеля по детским играм. Как же я боялась его кулаков когда-то!       Мы обнялись. От него жутко несло потом, костром и еще чем-то непонятным. Руки и шея под рубашкой были совершенно черными от грязи.       – Не могу поверить, что это ты! Господи, какой ты худой.       – Зато ты выросла! Я сначала даже не признал... – он широко улыбнулся, но вдруг лицо его стало серьезным. – Я слышал о твоей тете. Приношу соболезнования, и ребята наши тоже. Она была хорошей женщиной. Всегда помогала... Теперь вы с Сэром сами по себе.       Он похлопывает меня по спине своей лапой.       – Твоя правда, – сказала я, не глядя ему в глаза. Еще слово на эту тему, и я совсем расклеюсь. – Черт, мне надо обойти всех этих ребят до обеда, – я показываю на тех, кто ожидает моей помощи. Их без малого три десятка. – Можешь идти за мной, пока я буду работать?       – Да не вопрос, – ухмыльнулся Труба, и только тогда я заметила, что он опирается на палку. Проследив за моим взглядом, он приосанился и грустно улыбнулся:       – Ерунда, царапина.       Я лезу в карман, достаю сигарету и сую ему в ладонь.       – Держи. Найду тебя через час. Не пропадай.       – Да ты богатая! Буду ждать.       Нас разделяет толпа легкораненых солдат, ввалившаяся в вокзал, чтобы скрыться от дождя. Я поправляю платок, а десятки голодных печальных глаз следят за каждым моим движением. Я вздыхаю и отдаю какому-то молоденькому солдату с худым лицом оставшуюся пачку.       – Разделите между собой.       Мы успеваем поговорить совсем немного: о былом, перечислить имена ребят, которые еще живы. Вечером у него началась лихорадка, и он слег. В бреду он кричал, и этот крик до сих пор снится мне по ночам:       – Как темно! Потолок давит! О нет! Лаз сейчас обрушится!.. Дайте пить. Друг, слышишь? Вода шумит. Она близко, я говорил, что стену размоет! Господи!.. Не забудь передать, умоляю!..       Он оставил матери короткое письмо, своим сослуживцам – ботинки.       Он был не первым, с кем мне пришлось просидеть до рассвета и чьи муки увидеть, но именно после этого случая во мне что-то надломилось. И если бы мне позволили взяться за оружие, я бы ни минуты не думала.