All I ask of you

Небольшие карманные часы тикали на крохотном столике у подлокотника её кресла. Кристина меланхолично разглядывала их циферблат, по которому так суетливо, точно белки в игрушечном колесе, бегали стрелки. Одна куда-то рвалась, спешила, неслась вперёд, не неся в себе ничего — мелочь, минуты. Другая медленно шла за ней по пятам, то отставая, то снова приближаясь — вечное, незыблемое, надёжное время, часы. Кристина усмехнулась про себя: даже здесь она видела себя и Эрика. Она — минуты, он — часы; она — мгновения, он — вечность; она — жизнь, обычная человеческая жизнь с её извечной спешкой и суетой, шумом и светом, он… Девушка вздохнула и отвернулась прочь, снова склоняясь над взятой с полки книгой. Первый вытянутый с полки том открылся с хрустом на середине книги, откуда выпал сложенный листок с недописанной темой в до-миноре. Однако стоило Кристине дойти до середины абзаца, как она с ужасом захлопнула томик и отставила его на полку. Её всё ещё слегка потрясывало, когда перед глазами встал этот поразивший её отрывок: «Однажды утром, проснувшись, она нашла у себя на окне два сосуда, наполненные цветами. Один из них — красивая хрустальная ваза, но с трещиной. Налитая в вазу вода вытекла, и цветы увяли. Другой же — глиняный, грубый горшок, но полный воды, и цветы в нем были свежи и ярки. Не знаю, было ли то намеренно, но Эсмеральда взяла увядший букет и весь день носила его на груди.» Девушка долго сидела молча, водя пальцами по желтоватому обрезу, пока не взяла что-то другое. Она и без того чувствовала себя виноватой. Нужно было что-то лёгкое, забавное, похожее на солнечных зайчиков в стеклянной банке на кухонной полке, а она везде видела лишь смерть и нескончаемое страдание. Выбор литературы в библиотеке Эрика был однозначно весьма специфическим. Под стать хозяину. По крайней мере, эти два высоких шкафа не просто заняли четыре часа её времени, но и банально расстроили. Она не хотела признаваться, что лицо Эрика — это единственное, что имеет для неё значение, потому что это чересчур бездушно. С другой стороны, вот уже несколько дней как она слегла с кашлем. Она не просто не могла петь — скорее, ей и говорить не разрешалось. Стоило ей открыть рот и произнести хотя бы звук, как появлялся Эрик и начинал строжайшим образом отчитывать её за подобную безответственность, и так мягко и убедительно, что она бы предпочла провалиться сквозь землю, чем выслушать хотя бы слово из этих упрёков. Забавно, но, кроме той оговорки, Эрик ни словом не обмолвился о её голосе. Напротив, он лелеял её здоровье, предупреждал каждое желание и не делал абсолютно никаких прогнозов относительно её певческих занятий. Это было ново и непонятно. Как Эрик с его фанатичным стремлением сделать из неё примадонну не вышвырнул её за дверь после первого же дня пропущенных занятий? Она хорошо помнила его раздражение, когда она слегла с ангиной пять лет назад. «Мы теряем время, теряем время, Кристина! У вас нет права на болезни, усталость и капризы, запомните это, дитя!» Да, в ту ночь она впервые не сомкнула глаз от страха за свою жизнь, если болезнь повредит её связкам. Теперь она не спала вовсе. Она больше не ребёнок, которого снисходительный Эрик пожалел бы. За эти пять дней она не пропела ни фразы, и её маэстро должен был уже изнемогать от желания вырвать из неё хотя бы звук. Этот идол требовал крови, ему всегда были нужны жертвы. Кристина слабо улыбнулась, вспоминая старый разговор со своим Учителем, когда тот назвал музыку вечно голодным Цербером: она не впустит в свой мир каждого, кто захочет, и не отпустит того, кто пожелает уйти, она вечно жаждет новых жертв и требовательна к каждой из них. Её Эрик — это сама Музыка. В крови, плоти и духе. Почему же он ничего от неё не требовал? Она не понимала, почему её Ангел Музыки вдруг стал настолько человечным. Она не ждала этого. Это настораживало. Томило неизвестностью. Пугало возможными вариантами. Проклятье! Как её угораздило так разболеться? Как бы ей хотелось сейчас петь, петь до хрипоты, до слёз! Выплеснуть все страхи, сомнения и неуверенность, дать им имя и звук, нарисовать нотами, сделать такими ясными и простыми! Она уже привстала, чтобы прочистить горло, но тут же осела назад в кресло, содрогаясь от тяжёлого кашля. Её лёгкие словно выворачивало наизнанку, и она почувствовала, как на глазах выступили слёзы. Это проявление собственной слабости настолько ранило её, что девушка обхватила плечи руками и горько заплакала. Ей не хватало музыки… о небо, как же ей не хватало музыки! Эта немота скоро будет стоить ей жизни. Слишком долго она привыкла доверять её музыке, слишком давно прибегает к этому обезболивающему. Ей не выдержать больше. Её уже ломает на части. Поэтому Кристина поднялась на ноги и бегом достигла двери комнаты своего Маэстро. Она была готова на коленях молить его о спасении. Ещё мгновение без музыки, без чего-то настолько живительно прекрасного, и она бы задохнулась. Тонкие ручки взволнованно и рвано застучали в дверь, которая почти моментально распахнулась. На пороге стоял Эрик, который еле успел подхватить свою дрожащую ученицу: — Кристина! Что случилось? Боже, да на вас лица нет! Что с вами? Ответом ему послужил задыхающийся шёпот: — Эрик… Прошу Вас… Спойте мне… Призрак уже встревожился; лихорадочно горящие сквозь трепещущие веки глаза казались ему неестественными и чужими. Но что-то в лице его ученицы внезапно показалось ему знакомым и узнанным. Он поддержал Кристину под руки и ввёл её в свою комнату, бережно усадил её в старое, обитое пыльным бархатом театральное кресло и внимательно посмотрел ей в глаза. Девушка всё ещё была возбуждена, но какой-то перелом всё же ослабил эту дикую мольбу в её взгляде. Эрик не мог видеть эти глаза, когда они пылали страстью, так сильно похожею на его собственную. «Бедная девочка… Неужели и она чувствует то же, что и я?» Неужели его дитя сжигает та же жажда музыки? Он не имел права молчать ни молчанием дольше. Эрик вдохнул, набирая воздух в лёгкие, и запел. Кристина вздрогнула. Ресницы затрепетали, когда она тихо выдохнула, закрывая глаза и крепко сжимая пальцами ткань платья, зажатую в кулаке с пыльной обивкой. Сердце стукнуло и беззвучно упало куда-то вниз. Эрик продолжал. Его голос не сорвался ни нотой мимо положенного, но внутри себя он был небывало встревожен состоянием своей ученицы. Его пугала её страстная мольба о музыке, потому что Эрик прекрасно знал эту чувство. Ему были внятны и дрожь этих рук, и тяжёлое придыхание, и слёзы в глубине глаз, слёзы, которые выгорают в глубине души, жаждущей прекрасного. Кристина вслушивалась в тихое гармоничное пение. По медленно расслабляющемуся телу прокатывалась слабая горячая дрожь, кожу гладили мурашки. Щёки уже жгло от слёз, которые неконтролируемо лились из-под сомкнутых век. Минута… ещё немного, только бы поймать ускользающий стебель плюща, ухватиться за него и взлететь на ветку, туда, ближе к птицам… Закутаться в запах листьев, ветра и солнца, укрыться им с головой, чтобы можно было наконец прошептать: ты не одна, ты дома… Спрятаться от удушливых чёрных облаков, которые заковывают небо в тяжёлую броню и давят на грудь… Согреться в этом маленьком мирке, где есть только она, солнце и нежный шлейф розоватых облаков с запахом фрезий… Эрик тихо допел последние ноты. Он с грустной нежностью смотрел на Кристину, обмякшую в кресле. Мягко подхватив её на руки, мужчина вышел из комнаты, через пару мгновений уже опустив девушку на её собственную постель. Его губы тронула улыбка, когда он осторожной рукой убрал упавшие на лицо локоны и нежно коснулся её щеки. Нет, он не позволит такому повториться. Теперь, после того, что он понял, как она похожа на него… Он будет петь ей каждый день, ибо лишать её музыки — жестоко.