All I ask of you

Кристина вздрогнула, услышав за стеной громкий шум. Треск чего-то однозначно разбитого об стену напугал её, и она встревоженно приподнялась, привычным движением подбирая подол платья. Не говоря ни слова и не разрешая себе задержаться или начать думать, она выбежала из комнаты и бросилась к соседней двери. *** Эрик еле дышал от подступившего напряжения. Он сдерживался, видит небо, и сдерживался как мог, но слишком долго. Нетерпение, ярость, жадное стремление скорее создать что-то прекрасное и тем самым доказать миру, что и он, Эрик, чего-то стоит, душили его слишком долго. Каждый день он говорил себе, что Кристина больна и слаба, а ему не следует быть нетерпеливым к её болезни. Ему нельзя вспоминать, как она поёт. Нельзя думать о том, как бы ей далась та или иная написанная или ещё только обдуманная им ария. Нельзя представлять её голос, нельзя исправлять его мысленные огрехи, и днём и ночью ища, как же ещё отшлифовать этот драгоценный самоцвет, чтобы он засверкал новыми, ещё более прекрасными гранями. Нельзя, Эрик, нельзя! Ведь Кристину только-только перестал душить кашель, от которого тебе хотелось сжаться в углу комнаты и закрыть уши. Ей нельзя было петь. Ему нельзя было даже думать об этом. И всё же он думал. Каждый раз, стоило ему увидеть её, прикрывающую рот ладонью, слабо кашляющую в тонкий платочек, он скрипел зубами и в очередной раз бросал себе горькое «Нет». Кристина больна, твердил он себе. Неужели тогда она была права, называя его лицемером, ценящим в ней только её голос? Ему было трудно это признать, но в чём-то она была права. Как Кристину ломала её немота, так и Эрик сходил с ума без музыки. Теперь, когда его подопечная была столь ограничена в самовыражении, он запрещал себе игру на органе, чтобы девушка не чувствовала себя беспомощной. Эта тишина, которую они выбирали, жертвуя музыкой друг для друга, не могла длиться вечно. И хотя Эрик был мягок и сердечен рядом с Кристиной, девушка даже не догадывалась, что её учитель каждый день затыкает жерло вулкана, пытаясь сдержать свой характер. По ночам Эрик иногда выбирался из дома, отправляясь в дальние подземелья, и играл там «Торжествующего Дон Жуана»: ему было больно, эта музыка помогала ему, Кристине нельзя его слышать. Что же ему оставалось? Сегодня он проснулся с тяжёлой головной болью, в дурном расположении духа. Играть перед Кристиной, прятать истинное лицо за одной из его эмоций никогда не было сложно, но он ненавидел притворство, и выходило из рук вон плохо. Наконец, когда он понял, что вот-вот сорвётся, он из последних сил извинился перед Кристиной и вылетел прочь из гостиной, запираясь у себя в комнате. Его колотила дрожь. Проклятье! Хлипкое старое кресло со страшным треском врезалось в стену, разлетаясь на части и осыпая воздух застаревшей пылью. У него тряслись руки. Стол жалобно скрипнул и бумаги всколыхнулись на столешнице, соскальзывая на пол и усыпая его подобно листьям. Чёрная перчатка со страшной силой ударила по дереву, заставляя свечу испуганно вздрогнуть и завалиться на бок, разбрызгивая застывающий воск и золотистые искры. Листы нот смешались, лишь чудом избежав встречи с огнём, и мятыми изломами укрыли пол у ножки стола. Где эта тема… ему нужно дописать это, нужно что-то делать, иначе он сойдёт с ума… нужно писать, писать… Проклятье, опять сломанные перья! Ничего, всё равно… где этот листок, где он, где он?! Он метался по комнате, как зверь по клетке, то и дело наклоняясь то за одним, то за другим листом. Ноты мелькали, смеялись, брызгали лигами, вспыхивая обрывками в затуманенном мозгу. Эрик уже не соображал, что происходит. Слепая боль, слепая ненависть к самому себе, такому беспомощному, немому и бесполезному, затмевала всё, и даже полумрак его комнаты словно бы озарился кровавыми бликами. Тонкие ладони робко коснулись его плеча, и он резко выпрямился. — Эрик… что с вами? Вам плохо? — тихий шёпот был почти неслышен за его тяжёлым и обрывистым дыханием. — Уйдите… Эрик должен найти этот лист, должен что-то сделать… проклятье, да где же он?! Девушка замерла и осторожно присела над кипой уже измятых страниц. Она внимательно осмотрела их и вытянула один, недописанный и оставленный на половине. Полузаконченная тема в до-миноре. Кристина пропела её про себя, прежде чем протянуть лист на открытой ладони. Печально и нежно — у музыки Эрика был привкус лунного света и тумана с лепестков белоснежных лилий. Запах вечного сада, где похоронен её отец… Эрик долго смотрел на протянутый ему лист. Зачем она делает это? Зачем пришла? Зачем, зачем, зачем, к чему всё это, если он… если она… Желтоватый лист бумаги неприятно хрустнул, когда Призрак схватил его и скомкал, отправляя одним движением в камин. Кристина испуганно прикрыла рот ладонями, когда он упал на пол, касаясь подола её платья и прижимаясь к нему губами. Его руки дрожали, голос ломался. — Кристина… Кристина, вы были правы тогда… Эрик ничем не лучше всех тех людей наверху, он ничем не лучше даже виконта де Шаньи! Он такой же эгоист и лицемер, он лгал себе всё это время… он лгал вам, Кристина… — Девушка не верила своим ушам. Сейчас, глядя на этого человека, ей становилось лишь стыдно за собственный страх и слабость. Ничего больше. Всё это время он был так добр к ней… столько чуткости, заботы, и это при том, что он наступал себе на горло, запрещая ей петь… Сколько сил в этом человеке? Сколько силы у её Ангела? Она протянула ладонь и коснулась его головы, запутываясь пальцами во взъерошенных волосах. Тяжёлый вздох был ответом. Она знала, как он реагирует на её прикосновения. Ей нужно было его успокоить, может быть, даже напоить чаем, дать какие-нибудь лекарства из аптечки… позже. Сейчас же нужно было быть ещё более осторожной. Одно неловкое движение — и она разобьёт его на ещё более мелкие осколки. Кристина улыбалась, когда опускалась на колени рядом со своим Ангелом и касалась его ладоней, отказывавшихся отпускать её платье. Она разжала его судорожно сжатые пальцы, мягко поглаживая эти всегда холодные руки, закованные в чёрные перчатки. — Ваши перчатки все в воске. — Эрик опрокинул свечу, когда искал… — Не нужно… Я их отчищу. Вы позволите? Он как-то странно кивнул, вжимая голову и хмурясь, по-прежнему не решаясь посмотреть ей в глаза. Кристина улыбалась ему, и он не слышал, как громко и испуганно колотилось её сердце. Зато он чувствовал, как тёплые, почти горячие пальчики стянули его перчатки, одну за другой, и ласково сжали его руки. Он задохнулся от какого-то благоговейного счастья, когда почувствовал нежное касание и разлившееся от него по телу тепло. Кристина отняла его руки от лица и выдохнула, снова легко целуя эти избитые костяшки и острые фаланги пальцев. Она обняла его, желая успокоить, и с удивлением обнаружила, что Эрик не умеет отвечать на объятия. Лишь спустя пару минут он робко коснулся её плеч, прижимая её к себе и выравнивая дыхание. Его всё ещё потрясывало от открывшейся правды, и Кристина понимала, что разговор не окончен. — Эрик, помогите мне. Вам нужно встать. Он поднялся, по-прежнему держась за её запястья. Будто бы из них двоих она сейчас была и сильнее, и старше. Кристина понимала, что теперь настал её черёд. Кто-то ломается, потому что не переносит такой жизни. Кто-то чинит сломанное, чтобы снова жить. Она довела его до гостиной, усадила и попыталась уйти, чтобы приготовить чай, но наткнулась на страшное сопротивление со стороны своего маэстро. Казалось, чувство вины в нём закрыло всё, и он цеплялся за её рукав, стоило ей подняться на ноги. Наконец, она оставила эти попытки и просто села ближе к нему, пряча голову на его плече и вдыхая запах старинного сукна, из которого был сшит его сюртук. Нужно быть ближе, отдать ему хотя бы часть того тепла, которым он одарил её за всё это время… Девушка задумалась. Внезапно её осенило. Только бы получилось… Кристина тихо откашлялась. -…О ночь, принеси земле Твоё таинственное спокойное очарование! Тень, которая сопровождает тебя, так нежна, Нежно созвучие твоих голосов, воспевающих надежду, Велика твоя власть, превращающая всё в счастливую мечту… Она почувствовала, как Эрик дёрнулся, желая заставить её замолчать. Нет. Не сегодня. Не сейчас. Кристина Даэ покачала головой, перехватывая его руку, грозившуюся прикрыть ей рот. Она только удобнее устроилась в его объятиях, продолжая тихо напевать старинную песню, которую она узнала уже после приезда во Францию. -…О ночь, оставь земле Твоё таинственное спокойное очарование… Тень, которая сопровождает тебя, так нежна… Разве красота так же прекрасна, как и мечта? Разве она и правда нежнее, чем надежда? Она чувствовала, как музыка волнами прокатывалась по их усталым телам, наполняя этот полумрак каким-то особым теплом. Горло не болело, но она и не собиралась петь громко. И ей, и Эрику нужно было привыкнуть к тому, что всё возвращается на свои места. — Brava, дитя моё… Вы больше чем обрадовали вашего учителя… — Я рада, что смогла доставить вам удовольствие. Он осмелел: тонкие пальцы касались её волос, то и дело задумчиво поглаживая выбивающиеся тугие колечки локонов. — Вы Ангел, Кристина… после всего, что Эрик сделал вам, вы позволяете ему быть рядом с вами… вам не страшно, не так ли? И вы пришли, вы остались, хотя Эрик ничем не лучше тех надменных эгоистов, которые… Она перебила его. Приподнявшись на руках, она заставила его смотреть ей в глаза и покачала головой, снова приникая к нему, грея его всегда холодные руки, мягко растирая их и отвечая ему: — Нет… Нет-нет-нет… — тем нежным и ласковым тоном, которым успокаивают испуганных детей, говоря им, что чудовище из-под кровати их не тронет. Чудовище Эрика живёт не под кроватью. Оно живёт в нём, питаемое не один год страхом, болью и одиночеством. Она, Кристина, подкармливала это чудовище. А Эрик всё равно находил в себе силы бороться с собой. Она знала, что много лет назад повстречала Ангела. Сегодня она в этом убедилась. Кажется, она страшно ошиблась в тот день. Ей не важно его лицо. Ему не важен её голос. Есть что-то другое, из-за чего им так легко сейчас.