All I ask of you

Свечи трещали. Кристина испытующе смотрела на Эрика, который тоже, казалось, изучал её. Наконец, мужчина вздохнул и произнёс: — Вы действительно настаиваете на продолжении наших занятий? Ещё недавно Вы полностью утратили голос, Вам следовало бы подождать ещё пару дней и дать Вашим связкам восстановиться. — Если мой Маэстро настаивает, я не стану противиться его воле, но мне и вправду хотелось бы начать! Эрик покачал головой, но Кристина заметила, что его губы дрогнули в беглой усмешке. Он тоже хотел вернуться к урокам вокала, и девушка не переставала удивляться его выдержке: её бы воля, давно бы уже вернулась к пению. Однако Эрик был строг и неумолим: несколько дней она даже не могла отделаться от мысли, что ему противен её голос, так настойчиво он запрещал ей чрезмерные голосовые нагрузки. Довольно бороться с тишиной! Наконец-то она могла вернуться к любимому делу. — Сегодня мы будем только распеваться, чтобы Ваши связки привыкли к прежним нагрузкам. Завтра, может быть, можно будет попробовать что-то из романсов. Сама нерешительность! Где прежний приказной тон? Кристине не терпелось начать, и она кивнула, удобно становясь на обе ноги и складывая руки на груди. Эрик снова усмехнулся, глядя на её рвение, но развернулся к клавишам небольшого фортепиано и аккуратно проиграл гамму в рамках квинты. — Помните, что Вы должны петь звук «а», причём закрытый «а», не размыкая губ? Начнём. Кристина подчинилась. Она сразу почувствовала, что отвыкла и связки не слушаются её с прежней свободой. Это, казалось, заметил и Эрик, который на мгновение приостановил игру и тихо сказал своей ученице: — Кристина, лучше. Вы съезжаете на последнем звуке. Не глушите его, немного вздёрните наверх. Девушка печально кивнула, но продолжила. Она так расстроилась из-за потерянного прогресса, что опустила глаза в пол и совершенно не решалась посмотреть на своего Учителя. А тот продолжал играть, редко останавливаясь, чтобы высказать свои пожелания. Они дошли до отрывистых «оперных» звуков «и» и «а». В детстве Кристину забавляло это упражнение, она пела его с лёгкостью, не задумываясь о том, как оно должно звучать… — Постойте. Кристина, Вы поёте на одних связках! Немедленно подключайте дыхание, Вы рискуете потерять голос полностью через пару лет. — Я… я пытаюсь, Учитель. Эрик скептически посмотрел на неё и вдруг потребовал: — Поднимите руки. Ну же, поднимайте! Девушка в недоумении подняла кисти на уровень глаз. — Сопровождайте каждый Ваш звук движениями кистью, хорошенько встряхнитесь! А теперь с начала упражнения, но старайтесь, чтобы вместе с руками у Вас двигалась грудная клетка. Можете даже попрыгать, если Вам это поможет! — иронично заметил Эрик. Не позволяя себе такой роскоши, как смотреть на недоумённую улыбку Кристины, он развернулся к инструменту, продолжая упражнение, и с удовольствием услышал желанную разницу, сопровождаемую сопением и тихими звуками прыжков. Они брали вокальные арпеджио, отрабатывали вокализ, который требовал широкого диапазона в три октавы. Верхние регистры им приходилось распевать дольше: связки не слушались Кристины, и вместо звонкого звука у неё с губ срывалось только писк, который заставлял их обоих морщиться. Через две четверти часа они добрались до распевания слогов. Девушка смущённо обхватила себя руками, когда Эрик, совсем как в её детские годы, рассказывал ей о положении нёба («Высокое, как купол Собора Парижской Богоматери, округлое, как шар, мягкое, будто у Вас во рту горячая картофелина! Звук должен выходить не речевым, а мелодичным, опять же округлым!») Казалось, её Маэстро был вовсе не расстроен тем, что ему снова пришлось начинать с самых основ. Она пропела только два слова, как Эрик прервал её. — Нет! Нет, Кристина! Плоско, грубо, как будто в этом звуке нет ни Вас, ни Вашей души! Чему я Вас учил? Девушка молчала, но Эрик увидел, как у неё задрожали губы. Он продолжил более умиротворённым тоном. — Ведь Вы так любите петь, не так ли, дитя моё? Послушайте, как красиво Вы звучите, проникнитесь этими звуками, дайте им наполнить Вас. Внезапно он посуровел и произнёс с какой-то горечью: — Представьте, что Вы признаётесь кому-нибудь в любви. Мысленно. Кому угодно. Представьте Рауля де Шаньи, как он поднимается по лестнице Парижской Оперы, выглядывая Вас. Представьте его улыбку. Увидьте внутренним взглядом, как глаза его зажигаются, когда он видит Вас на сцене. Этот мальчишка, должно быть, любит Вас — да и как он может не любить? Разве у кого-либо был выбор, после того как Вы спели ту арию Джульетты? Кристина поражённо молчала. Никогда прежде Эрик не отзывался о виконте без какого-либо яда или ненависти. Даже это пренебрежительное «мальчишка» прозвучало не оскорблением, а меланхолией по чему-то утраченному — молодости, силе, живости? И тем не менее она не могла отделаться от ощущения, что как бы ни была естественна картинка, которую ей предлагал Эрик, в ней было что-то неправильно. Она покачала головой, намереваясь сказать об этом, но услышала лишь звон фортепианных струн — Эрик играл, предлагая ей продолжать. Представить… Что же выбрать? Признаться в любви, пусть мысленно… …пристальный взгляд золотистых глаз, наблюдающий за ней повсюду, хранящий её покой… Она всегда знала, что не бывает одна, и от этого ничего не боялась, так было спокойно от присутствия её Ангела. … крепкое, но нежное пожатие руки, когда она шагнула через зеркальную дверь. Она была готова идти на край света, только бы её не отпускали. …прикосновение прохладных пальцев к её коже, разжигающее тысячи бунтарских костров, которые зажигались лишь ярче от каждого её вздоха. …плавные, по-кошачьи грациозные движения, за которыми она наблюдала, как ребёнок, впервые попавший на выступление волшебника. Она танцевала большую часть своей жизни и знала многих талантливых танцоров, но никто из них не мог сравниться с этим человеком в умении держаться и двигаться. …Голос, который вдруг обрёл плоть и страсть, Голос, который заставлял её трепетать на невидимых крыльях, Голос Ангела, Голос её Судьбы — жестокой, суровой, но той единственной, которой она предназначалась. Кристина поймала себя на том, что слишком глубоко задумалась. Эрик ждал её. Да и занимались они сегодня только распевкой, а она выстроила у себя в голове целую Вселенную, как в ночь перед дебютным исполнением Джульетты… Девушка набрала больше воздуха и мягко вывела четыре слога на одной ноте. После краткого арпеджио — то же самое, на полтона выше. И снова. Всё это — с той же нежностью и воздухом, продолжая ласкать слух, как и учил её Эрик. Она допела последние ноты в дорожке и замолчала, тихо вдыхая и выдыхая воздух через нос. Лицо чесалось от вибрации, и она украдкой потёрла нос, пытаясь поскорее избавиться от неизбежного и естественного, но всё же неприятного чувства. — Превосходно, Кристина. Вот чего я от Вас ждал. Сколько времени потрачено зря, пока я забивал Вам голову техникой — нужно было всего лишь предложить Вам спеть для виконта. Кристина усмехнулась. Она привычно подошла к инструменту и присела в реверансе, склоняя голову в жесте благодарности. — Я пела для Вас, Маэстро. Как и тогда. От всего сердца благодарю Вас за сегодняшний урок. Огоньки свеч весело заколыхались, встревоженные развевающимся платьем Кристины: девушка быстро покинула комнату, оставив Призрака Оперы сидеть у открытого фортепиано. Он был встревожен, но чем? Едва ли он понимал. Был в ярости, но на что? Едва ли мог дать ответ. Наконец, ему отчаянно хотелось верить Кристине, верить её словам, нежности её пения и ласке касаний, всем тем намёкам, которые были то еле видны, то яркими пятнами бросались в глаза. Эрик тяжело вздохнул. Через мгновение комнату взорвали тяжёлые звуки надвигающейся грозы.