Пою, а день пусть подождет.

«Они никогда не видели своего отца. Я редко это вспоминаю… - фрау опустила задумчивый взгляд за несколько секунд и, перебирая пальцами, продолжила, - он нехороший человек. Я не знаю, где он сейчас, но очень надеюсь, что ему плохо. Так же плохо, как было мне. Мне было девятнадцать, ему, кажется, тридцать. И он… очаровал меня. Не понимаю, как я повелась на это. Могу ли назвать это насилием? Было похоже на гипноз. Я буквально тонула в нем. Я даже боюсь тебе это рассказывать, Рихард, ты еще мал, но раз ты сам захотел. Откровенно… Он извращенец. Извращенец, который умеет пользоваться своей внешностью и внутренним миром. Я буквально читала его мысли, но лишь потом осознала, что эти мысли он выдумал и выложил на поверхность. Он как камень в фантике, которым мы разыгрываем людей. Ты веришь, хочешь поскорее надкусить сладкую конфету, но злишься, застав там гранит. Твердый, непробиваемый камень. Я ему верила. Он обманул моё доверие и… изнасиловал. Я была зла на него. Он доставлял мне душевную боль. Огромную душевную боль. Я… боялась его. Боялась случайно с ним встретиться. Боялась наступить на те же грабли. Но страх не поборол мою наивность. Наивность, что буквально выпирает из меня, когда я его вижу. Он клялся, что изменился. Предлагал начать все заново. Начать заново что? Что было? Я не сказала ему о дочке… Неле… Такая прелестная. Но она же – то, что напоминает мне о нем. Это случилось второй раз, Рихард. Я возненавидела его еще больше. В мире нет вещи, которую я ненавидела бы больше этого человека. Тилль Линдеманн. Да, я запомнила. Я восхищалась его именем. Слышать его не хочу. Не хочу произносить. Не хочу и думать, но мысли не остановишь.»

***

Я услышал эти слова, исходящие из уст фрау Ферштадт, вчера утром. Мы ездили к ним еще раз, чтобы забрать некоторые старые фотографии и вещи моего детства. Уж не знаю, откуда они у них, но, по словам фрау, я все время что-то терял, а это оставалось у них. Я решил остаться, и попросил у Ульрике (именно так звали маму девочек) рассказать мне о Тилле. Откровенно рассказать. Никто бы так не сделал. Уверен. Никто бы не попросил рассказать о бывшем. Глупо ли это? Возможно. Но это дало мне многое. Очень многое. Он.. насильник? Я стал такой же жертвой, как фрау? Но я с ним почти не разговаривал. Я влюбился с первого взгляда. Вот черт. Любви с первого взгляда нет. Но я был уверен, что есть. Я люблю его? До сих пор? Я запутался. Маленький мальчик. Ты, Рихард, беспомощен. Ты же никому этого не расскажешь. Никому не расскажешь о том, что влюбился в мужчину, который на 30 лет тебя старше. В мужчину, который дважды (дважды!) изнасиловал женщину. В мужчину, который не подозревает о существовании двух своих дочерей. Даже не знает, что его дочь мертва. Как это низко. Низко не с его стороны. Со стороны его жертвы. Он – отец, каким бы он не был.

***

Снова. Снова влюблен в маньяка. Почему снова? Он всегда был для меня маньяком. Насиловал меня. Пусть не физически, но я чувствовал это. С одной стороны это было наслаждение, но с другой – страдания. Боль. Боль от его взгляда, от его волос и носа, на который они спадали. Восхищался (восхищаюсь) каждой его частичной. Сошел с ума? Возможно. Кого портит безумие? Гитара, опертая о стену, наблюдает за мной. Снова сошел с ума. Стыдно перед гитарой. Стыдно перед лучшим другом. Акустические гитары так ранимы, словно хрупкие девушки. Такая красивая и добрая. Отношусь к инструменту, словно он - человек. Мне кажется это нормальным. Но ни одному психу еще не казалось, что он псих. Ты думаешь, что это нормально, потому что не знаешь, как думают нормальные люди.

***

Дверь в комнату медленно распахнулась, и из нее выглянула ангельская головка маленькой Марии-Луизы. Крохотные плечики, укутанные в большое теплое одеяло, свисающее до пола. Я повернул голову в сторону девочки и, улыбнувшись, поглядел на ее малюсенькие босые ножки, теревшиеся друг об друга из-за холодного пола. - Рихард? – тоненьким голосом «выискивала» меня девочка. – Ты не спишь? - Что-то хотела? - Мне холодно… и страшно, - маленькие грустные глазки, словно бусинки опустились вместе с головкой. - Хочешь, чтобы я с тобой полежал? – она дважды кивнула. Ну как отказать такому ангелочку? – Ну иди сюда. Она подгребла ко мне, таща за собой одеяльце. Я взял его и положил к своему. Мария забралась на кровать, я прикрыл ее теплым одеялом, отдельно позаботившись о ее ножках. Крохотные холодные пальчики коснулись моих волосатых огромных волосатых ног. Даже неудобно перед ней. Ручки, сжатые в кулачки (совсем, совсем малюсенькие) уперлись о мою грудь, а головка легла на бицепс.

***

- Это твоя гитара? – спросила девочка. - Да, моя, - с улыбкой глядя на Марию-Луизу ответил я. - Сыграй что-нибудь. Я подошел к гитаре, не играл на ней несколько дней. - Что сыграть? – любезно поинтересовался я у нее. - Я же сказала, что-нибудь, - какая она смешная. Начал наигрывать несложную мелодию, которую запомнил еще с начала занятий. Вот бы не забыть текст, ей должно понравиться. «Im Lichtkleid kam sie auf mich zu Ich weiß es noch wie heut» - поднятый уголок губ и взгляд, что кажется глубоким смотрел на меня с любовью С той самой детской любовью. Дети прекрасны. Они еще малы, не почувствовали горький вкус жизни. Им можно верить. Можно верить их взгляду. «Ich war so jung hab mich geniert Doch hab es nie bereut» - на этом я остановился. - Дальше я не помню. Как же мне стыдно перед девочкой. Забыл текст красивейшей песни. - Ничего, это было здорово, - ее поддержка. Она слушала и ей нравилось, пока гадкий Рихард все не испортил. Пока не забыл чертов текст. – Тоже хочу себе гитару. Я посмотрел на гриф, покрутил гитару и сказал: - Хочешь, бери эту. Дарю. - Правда? - Абсолютная, - ее радостные и такие же грустные глазки, жалеющие меня, посмотрели в мои. – Забирай. - Но я ведь и играть-то не умею. - Ничего, научишься. Хочешь, будем вместе ходить в кружок, - девочка радостно часто покивала. Маленькие зубки видны в широкой улыбке. Я осчастливил ребенка? Еще недавно «бил» себя за то, что забыл слова песни, тем самым, наверное, расстроив Марию, а теперь уверен, что доставил радость девочке. После моего предложения маленькая фройляйн Линдеманн подбежала к своей маме и попросила ту разрешить ей записаться в музыкальную секцию. Я же, в свою очередь, сказал об этом своей маме. Девочка доставляет мне огромную радость. Мне приятно рассказывать ей об устройстве гитары, потихоньку объяснять поверхность игры. Лу (так она потребовала меня ее называть) попросила научить ее некоторым вещам, чтобы отличиться на уроках. Уверен, она всех поразит всех одним лишь своим видом. Она ведь так красива, также красива, как ее… отец. Я так давно о нем не думал. Спасибо, Лу. Или нет.