Пою, а день пусть подождет.

На утро следующего дня, что был воскресеньем, от Тилля пришло сообщение, где он написал, что его уволили из школы и кружка (и до туда достучались). Я встал коленями на кровать и, отодвинув занавеску, посмотрел в окно, что выходило в сторону его освещенного утренним солнцем дома. Линдеманн вновь сидел на стуле, оперев локоть о подоконник, большим пальцем поглаживая щетину. Он не видел меня (во всяком случае, не смотрел), его глаза были направлены в сторону газона, но взгляд был явно не там. Он никуда не смотрел, просто о чем-то думал. Мне всегда хотелось знать, о чем думает этот мужчина, но такой он человек, что и представить нельзя. Я схватил кепку и, напялив ее на голову, вышел из комнаты, по пути крикнув: - Я гулять. За спиной раздался голос моего отца, элегантно закинувшего ногу на ногу, посиживая у стола с газетой и чашкой чая в руках: - Что-то ты зачастил с гуляниями. Куда на этот раз? Ах, куда, да ты, помнится, никогда и не говорил, куда ты все время ходишь. «Высокого роста человек сорока девяти лет с чернющими волосами и криво выплывающими из них седыми корнями; мужчина приятной наружности, при знакомстве вызывающий впечатление распустившего хвост павлина, к которому никто не хочет приближаться не смотря на его отменные перышки, блещущие всеми цветами хвастовства и кощунства». - На прошлой неделе я предупреждал, что ночую у друзей, - тихо, игнорирующим тоном, пробормотал я, впихивая пятку в перепачканный кроссовок. - Эмми, ты слышала? У нашего никчемного сынули есть-таки друзья! – никчемный сынуля. Знакомьтесь снова – мой никчемный папаша. - Ральф, перестань, - из арки, ведущей в кухню вышла, потирая тарелку желто-зеленым полотенчиком, великолепной прелести женщина, чьи каштановые волосы отливали рыжеватым светом из-за солнца, забегавшего через окно. То была моя мама, - иди сынок, - кивнула она в сторону двери. Я захлопнул дверь и, только спустившись, остановился и взглянул на дом Линдеманна. Райский уголок, со всех краев обрамленный рассветом, в сторону которого он смотрел. Перелетев через забор, я перебежал через улицу, наблюдая, как голова Тилля поворачивается, следуя за моим силуэтом. Его лицо будто облилось радугой, отражавшейся на оконном стекле, она проплывала по его щекам, уходя за уши. Все дальше по мере того, как я приближался к порогу. Это был единственный раз, когда Тилль меня не встретил. Но дверь была открыта (быть может, он ждал…). Я бросил рюкзак (зачем я его все время с собой ношу?) на пол у вешалки, стянул обувь с лодыжек и пробежал в гостиную. Он все еще смотрел в окно. Растянутый на спине шлафрок*, выдающийся глубокими темными складками у подмышек и пояса; довольно высоко подстриженный затылок; задернутые за аккуратно приложенные к черепу уши пряди черных волос. Мужчина робко повернул голову, зачесывая челку на затылок (но таковы были его волосы, никогда не оставались там, куда их прибрали, челка всегда была у глаз, давая расплывчатую тень его синим глазам). Взгляд его изрядно помрачнел, выдавая собой выражение недовольства и усталости, но куда можно было скрыть ту доброту и мягкость его лица, коей владела его искрометная душа. - Привет, - поддернув уголок губ и два раза качнув в его сторону раскрытой ладонью, брякнул я. Тяжело выдыхая и низко бормоча «Привет» с интонацией, которую я не в состоянии описать, Тилль, опершись на колени, поднялся со стула и зашел в спальню, даже не обернувшись. Пару минут я простоял в полном безмолвии, после чего прошагал в кухню, заварив в две кружки горячий зеленый чай с каким-то странным сладким запахом, обжигающим паром бьющим мне прямо в ноздри. Я стукнул ногой в дверь и, надавив локтем на ручку, толкнул дверь. Тилль бочком улегся на кровать, носки задрав под себя, а руки замком подложив под щеку. Я подошел к тумбочке и поставил на нее чай, краем одной чуть сдвинув с места погашенную лампу с деревенского вида (как и весь его дом) желтым абажуром. Я стянул с плеч толстовку и бросил ее на диагонально повернутое у окна светлое кресло. Встав коленями на матрас, я перевалился через брюнета и лег напротив него в такой же позе, вглядываясь в его опущенные глаза. - Уходи, - шепнул Линдеманн, едва пошевелив губами. Я пошатал головой: - Не уйду. Тилль перевернулся на спину, уставив взгляд в мутный потолок. Я дотянулся рукой до его ладони, потирая сухие пальцы мужчины. Он поднялся и присел на кровати, смяв за собой бледно-зеленое покрывало. Я поднялся за ним, скрестив ноги в чем-то похожем на позу лотоса и все еще держа его ладонь в своей. - Это все из-за меня, - медленно сказал я. - Нет… - шепнул он, а затем громче добавил: - ты тут ни при чем, Рихард. Я ведь мог сдержаться… - Я бы тоже не сдержался, - вставил я. Линдеманн повернул голову в мою сторону, вопросительно сдвинув брови и громко спросил: - А что это было вообще?! - Спокойно, - я отшатнулся, выстроив оправдывающуюся гримасу. – Я-то откуда знаю, я вообще не понял, чего это он. Кажется, пора уходить из этой школы. Брюнет вновь наклонил голову, оголяя моему взору линию шеи. Я закинул ногу за его спину и сзади обнял за плечи. Положив подбородок ему на плечо, я, чуть щекотнув носом, чмокнул его изящно выгнутую шею, губами ощутив его напряженность. - Поехали куда-нибудь. - Куда? – промычал Тилль. - Туда, где нас никто не знает. Он откинул голову, соприкоснувшись с моей макушкой: - Когда-нибудь…

***

- Эй, Рихард! – писклявый детский крик и маленькие ручки, через две секунды (я не успел и повернуться) обхватившие меня за ноги. Я положил руку на спинку Луизы, слегка смяв ее кофточку, и попытался освободиться. - Как дела? Что у тебя сейчас? Почему ты не звонишь, не пишешь… - затараторила девочка, вжимаясь тоненькими пальчиками в ручки огромных размеров ранца. В это время я заметил шагающего по коридору темноволосого мужчину в огромных берцах, джинсах в обтяжку с все той же цепью у кармана, черная, расстегнутая на груди, рубашка, поверх которой был надет жилет. Это был Тилль. (Было кошмарно неловко, тем более, что буквально напротив меня качала коленками Мария-Луиза, что была мне по пояс, - мой член начал пошевеливаться. Я снял с плеч рюкзак и прикрылся им). Все, кто ни шли по коридору: учителя, ученики, даже их родители – все оглядывались. Еще никогда мне не было настолько жаль человека. Да это все еще и по моей вине. - Ты куда это смотришь? – пискнула его дочурка. – Герр Ли-и-индеманн!!! Девочка, размахивая руками над головой, отчего волосы ее чуть взлохматились, кривой припрыжкой подбежала к Тиллю, обхватив его за пояс, сжав в крепких объятиях. Он присел, расслабляясь в улыбке, и приобнял дочку. Со своего места я наблюдал наичудеснейшую картину: добрый папочка, поправляющий прическу своей маленькой дочурке, улыбаясь и смотря в того же цвета, что и его, маленькие глазки. Тревожило одно – они не знают… Как бы хотелось рассказать им обо всем, но я и представить не могу, как это должно произойти. А я ведь единственный, кто знает. Была бы здесь Неле… Я глядел на них, не отрывая взгляду. Как он смотрит на девочку, как они общаются, он только лишь улыбается, не скорбя лица. Я его понимаю. Этого ребенка не хочется тревожить ни о чем на свете. Будь-то Апокалипсис, я бы с мечтательным выражением лица цитировал ей счастливое будущее, облаченное во все цвета радуги. Но все же глаза его в стыде опустились, и голова поникла. Выпустив нижнюю губу из зубов, закусивших ее, Линдеманн что-то пробурчал, глядя девочке прямо в глаза. Она чуть отдалась назад, а затем сразу же потянулась к нему и крепко-крепко обняла, накинувшись на него всех телом. Когда Луиза разомкнула ручки, Тилль поспешил вытереть ее намокшие от слез щечки, тогда я подошел к ним и присел на корточки рядом с мужчиной.

***

На вторые сутки той же недели Тиллю нездоровилось, отчего вместо посещения снова ничем не привлекающей меня школы я направился прямо к нему. Приготовив брюнету горячий чай с тонной поварешек меда, я приказал ему ложиться в постель и плотно укутаться во все одеяла. И он меня слушался, хотя я все же чувствовал себя немного неловко. Наконец-то я мог о нем позаботиться. Во время болезни, что выдалась довольно тяжелой, он нес такую беспросветную чушь типа «Я уже старый, все время болею, на кой черт я тебе нужен, у тебя такое будущее» и все в этом духе, и не находил я умнее слов, чем «Ты заболел, лежи, тебе вредно разговаривать». А он лишь дергал уголком губ и отворачивался, утыкая бледное лицо в подушку. Все время я находился рядом с ним. Садился у спинки кровати, перебирая пальцами его немытые волосы и поглаживая твердые уши. Он засыпал, обнимая меня и просыпался, обнимая еще сильнее.