Пою, а день пусть подождет.

Ей девять лет, она ведь даже ничего не поняла, правда же? А я? То же мне: лишь махнул на девочку рукой, избавив себя от лишних «проблем» на несколько минут. И теперь обречен исколачивать свою совесть за разрушенное детство ребенка. Но все же. Я не корю себя за то, что избавился от Луизы в нежелании останавливаться. Ведь время с любимым дороже, не так ли? Между нами с Рихардом так давно ничего не было, и, к стыду моему, я желанные дни проводил за протиранием рук до мозолей, скользя по члену. Ладони горели, но ни включенное воображение (толкайся, мальчик мой), ни фотография парня , не доставляли того оглушающего удовольствия, что вырывало из меня тело Рихарда. Но, представляя его зеленые глаза, полные манящего «аромата» пухлые губы и кругленький нос, в кончик которого был влюблен мой, я не мог не жалеть. Его или себя – не знаю. Просто неспокойно было оттого, сколько всего он обо мне не знает. Хотелось пересказать ему всю свою жизнь и нажить еще больше вместе с ним, но больше не хотелось падать в глазах мальчика.

***

15:36 Вот и он – держа за ручку маленькую Луизу, медленно ковыляет домой. Скрытая в тени здоровенной ели, выросшей у самого забора, темная крыша; серые окна, отполированные дневным ветерком; огромная подкова, огромнее самой двери (удачи в доме, видимо, небывалая свалка); колонна - раз, колонна - два, колонна - три… и куча цветов всех цветов вокруг дома. Это то, что вырастило Рихарда. И я не видел ничего. POV Рихард Цвен Круспе «Если бы мы могли жить проще. Хотя бы жить вместе (промежуток в пять метров между домами – это не вместе). И вот его дом, и вот он – сидит у окна и, положив голову на кулак, снова наблюдает за мной». Вечно излишне болтливая Мария-Луиза, шла всю дорогу сомкнув губки и не вымолвила ни словечка. - Ты чего такая грустная? Ни одной тебе шуточки про мои брови, ни «купи мне шокола-адку», ни «а пошли погуляем». Я тебя не узнаю! - Я не грустная. - По-сравнению с обычным твоим поведением – грустная. Даже очень. Проходи, - я открыл дверь, и мы вошли в дом. Девочка разулась и медленно, о чем-то размышляя, повернулась ко мне: - Рихард, - протянула Лу. Я присел возле нее на корточки, взяв вспотевшие ладошки малышки в свои. - Да, - кивнул я ей. - А что… что вы делали с герром? Вначале я, конечно, не понял, что она имеет в виду: - Ты о чем? – спросил я. - Ну… - она опустила головку, тогда я аккуратно приподнял ее, мягко ухватив девочку за подбородок. Теперь я глядел прямо в ее голубые глазки, блестевшие легкой влагой. Она продолжила: - вчера. Там, в бассейне. Вы… - она вновь поникла, - вы были совсем голенькими, я… - Подожди, - перебил я. – Ты видела? Я был так перепуган, что, казалось, сам сейчас заплачу. В мыслях крутилось одно «ребенок». - Я… - начала Луиза, но ее остановил звонок в дверь. Я поднялся и подошел к входу. Это был Линдеманн, чувства к которому я теперь не мог понять (любил, конечно, любил…). - Привет, - неоднозначно мотая головой, выдохнул он. - Она все видела, Тилль. - Нам надо с ней поговорить, - прошептал брюнет, все еще стоя за порогом. – Она может кому-нибудь рассказать, а мне это не надо. - А тебя не волнует, что будет с ее психикой? - Не волнует? Да я с того самого момента только и думаю, что о ее психике. - С того сам… Не понял. Ты чего, в смысле, знал? Он протер ладонью губы и взволнованным тоном ответил: - Я… видел ее, Рихард. Я махнул на нее рукой, чтобы не останавливаться, и она убежала. Когда я обернулся, Луизы уже не было в прихожей, и мы начали говорить громче. - Она ребенок, - еле сдерживая злость, выкрикнул я. - Я зн… - Она твой ребенок! Мужчина недоумевающее свел брови и накренился. Сердце бешено заколотилось. Неужели пришло время? Именно в тот момент, когда мы стоим на пороге и ругаемся. Я уже не боюсь ему рассказать, я просто не хочу усложнять. - Ну, я оговорился, - отмахнулся я. – Слушай, давай не будем ругаться и пойдем поговорим с ней. Я не хочу сейчас с тобой ссориться. Тилль улыбнулся, заставив меня опустить взгляд, ибо, смотря в его глаза… не могу даже описать , что чувствую. - Разуйся. - Может, сразу и раздеться? - Ну-у, это, судя по всему, будет нескоро, - протянул я, дразня брюнета. - Эй! – он подбежал ко мне, шлепнув по заду. – Такого я уж точно не переживу, - шепнул он мне на ухо, куснув его.

***

- Взрослые так делают, понимаешь? Лучше не понимай, - улыбаясь, шепнул Линдеманн. – Просто пока не думай об этом, дорогая. И главное – обещай, что никому об этом не рассказывать, договорились? Луиза кивнула. - Иди сюда, - Тилль обнял дочку. Маленькие ручки Луизы сомкнулись на шее папочки (хотя одна только его ладонь была больше всей девочки). Я наблюдал за их беседой, стоя у приоткрытой двери. Тилль сам захотел поговорить с Марией. Я, конечно, не был против, тем более сам и придумать не мог достойных слов для такого разговора.

***

Луиза уснула уже через десять минут, а мы с Тиллем, закрывшись в моей комнате, просто разговаривали обо всем на свете. Он нежно гладил меня по лодыжкам, закинутым на его колени. Я начал водить ступней по его паху, пяточкой надавливая на лобок. Мужчина откинул голову, назад, с улыбкой косившись на меня. Его рука подтянулась ко мне, нежно поглаживая по щеке. Тилль водил большим пальцем по моим губам, я открывал рот и облизывал, увлажняя кончик. Линдеманн притянул меня к себе, ухватив за шею, и поцеловал, не отрывая своего языка от моего. Пришлось разорваться, чтобы снять с себя футболки. Лишь мои плечи оголились, брюнет вцепился в них, целуя, облизывая, кусая и засасывая чуть ли не до крови. Рука его была в моих трусах, от которых я вскоре избавился. Я спустился с кровати на пол и сел на колени, сразу уткнувшись языком в пенис брюнета. Линдеманн оперся правой рукой о кровать, а левой толкал вперед мою голову, заботливо прибирая волосы.

***

Я встал с колен и залез на мужчину сверху, потирая своим членом по члену Тилля. Обнимал его, целовал, царапал спину, не оставляя за собой ни ранки (в то время, как после него у меня обычно краснеет и ноет вся спина). Он облизнул ладонь и приставил ее к моему анусу, наворачивая круги и иногда заходя пальцами внутрь. Тут Тилль обхватил меня за бедра, и мы быстро пронеслись к двери (чуть не вышибли). Я тесно прижался к ней спиной. Линдеманн поставил меня на ноги и развернул к себе спиной. - Следовало проделывать это и раньше, - шепнул он мне на ухо, облизнув его. Он шлепнул меня по жопе и спустился, присев на одно колено. Тилль задрал мою правую ногу (так резко, что я ободрал колено) и провел языком по анусу. Из меня вылетел небольшой высокий стон. Я еще никогда подобного не ощущал, а Тилль просто потрясающе(!) владел языком. Он будто вылизывал каждый волосок, вводя в дырку кончик языка вместе с пальцем, двумя, тремя. Вторая его рука сжимала мои яички и поглаживала член. Я держал его за волосы, придавливая к заднице еще сильнее. Стонал, закусывал губу – какое это было наслаждение! Линдеманн сплюнул в дырочку и, вновь шлепнув меня, поднялся на ноги и сильнее прижал меня к двери. Теперь он сплюнул себе на член и, размазав слюну, приставил его ко мне. Лизнул мое ухо и резко вошел. Я громко взвизгнул, и Тилль быстро зажал мне рот ладонью. - Чш-ш, - шепнул он, - тише, дорогой. Я был еще больно придавлен к двери, а мои руки и пенис сжимал Тилль. Но, Господи! Боль доставляет сильнейшее удовольствие. Он продолжал. Так быстро, что ускоряться было уже некуда. Зад изнывал, что казалось, сейчас все протрется до крови. Но, все же, это было безумным блаженством. Через пять минут, когда мы мои ноги вновь были в руках Линдеманна, произошло абсолютно неожиданное худшее событие в моей жизни. Внезапно открылась дверь (видимо, опять что-то с замком, ибо я запирал), и нас повалило на пол. Дальше все было очень затуманено, поскольку от отца (который и появился за дверью) я получил несколько смелых ударов в лицо, по спине и груду грубых обзывательств. Тилль оторвал его от меня и ударил в челюсть. Замахнувшийся кулак отца он остановил и хлестнул по шее так, что папа рухнул на пол. - Он очухается, - Тилль надел штаны и с минуту молча глядел на меня. - Чего? - Почему он тебя ударил? – спокойным голосов спросил мужчина. Я чуть подержал паузу и вскоре ответил: - Он гомофоб… Не знает, что я гей… не знал. Я на секунду отвернулся, чтобы стереть выбежавшую слезу с щеки. - Пойдем, в ванную, умоешься. … Брюнет нежно смывал с меня кровь влажным полотенцем, смятым в его ладони, проглаживая по лбу и скулам. Из меня все еще катились слезы, но из-за воды этого, надеюсь, не было видно. - Тилль, - всхлипнул я. Он посмотрел на меня. – Давай уедем, - у Линдеманна сделалось сожалеющее выражение лица, и он остановил руку на щеке, - пожалуйста. Он подтянул меня к себе и крепко обнял. Я вытер слезы о его все еще оголенное плечо. Мы стояли так несколько минут, пока не отстранились друг от друга. Он зачесал мои волосы назад и сказал: - Ты уверен? Здесь ведь твоя мать, Луиза, в школе тебе остался всего лишь год… - Я уверен, Тилль. Ты… ты единственный, с кем бы я хотел остаться. Навсегда. Правда. Только с тобой. И никого рядом. Он вновь замолк, но позже промолвил: - Хорошо, - улыбнулся немец. – Я помогу тебе собрать вещи, и мы уедем отсюда. У меня есть небольшие апартаменты в Вене. Не против покинуть Германию и отправиться в Австрию? - Да хоть на Марс, - посмеялся я, - лишь бы с тобой. Мы коснулись носами друг друга и оба улыбнулись. - Тилль, - оторвался я. - М? – промычал он, откладывая в сторону (теперь алое) полотенце. - Ты ведь меня уже второй раз спас… - Ну, не говори глупости. А когда первый-то был? - Норма-ально, - возмущенно протянул я. – Как мы впервые встретились? - Тебя какой-то здоровяк к шкафчику прижал… А, ты про это. - Ну все-таки: ты столько раз меня выручал, а я что? - А ты мне даешь себя трахать. - То есть никто другой не дает? - А никого другого я не люблю.