Сборник драбблов по Гобблпоту

Одним осенним утром, когда солнечные лучи, попадая через большое окно в спальню, дарили только свет, но не тепло, Освальд сидел перед трельяжем и сосредоточенно красил глаза. На нем уже были надеты брюки и рубашка, в то время как Джим валялся под одеялом в одних трусах и отказывался вставать — сегодня была не его смена. Внимательный взгляд Гордона напрягал Освальда, но в ванной было слишком плохое освещение, чтобы делать там макияж, а краситься в коридоре было ниже его достоинства. Больше зеркал у них в квартире не было. Почти закончив, Освальд немного раздражённо посмотрел на Гордона. — Джим. Ты во мне сейчас дыру взглядом прожжешь. Может, сходишь пока в душ? — Даже не знаю, — пожал плечами тот. И продолжил пялиться. Раздражённо поджав губы, Освальд вернулся к прерванному занятию. Внимание Джима напрягало, поэтому привычное занятие заняло несколько больше времени, чем обычно. Закончив, Освальд удовлетворённо ухмыльнулся своему отражению. — Ну что? Намазался? — послышалось из-за спины. Хорошее настроение как рукой сняло. — Джим, давай без хамства. — Я то что? Это на тебе каждым месяцем всë больше штукатурки. Джим пожал плечами и откинул одеяло, садясь на постели. — Тебе-то какое дело? Не нравится — не смотри. — Может ещë и платья носить станешь? Каблуки там всякие. Зачем ограничиваться огромной косметичкой? — Это что, ты мне свои тайные сексуальные фантазии с утра пораньше высказываешь? Оставь их себе, пожалуйста. У Джима на скулах заиграли желваки, а губы сжались в тонкую линию. Он подскочил с постели и подошел к Освальду, грубо хватая его за запястье и заставляя подняться. Освальд попытался вырвать руку, прищурившись и вызовом глядя Гордону в глаза. Джима он не боялся, хоть тот явно превосходил его по силе несравнимо. — Значит, пойдем удовлетворять мои «сексуальные фантазии», — чуть ли не прорычал Джим, и потащил Освальда в ванную. — Какого чёрта, Джим? — Освальд упирался не слишком сильно, пока ещё не понимая, чего от него хотят, — Как с цепи сорвался, право слово! — Угу, — зло ответил тот, запихнув Освальда в ванную комнату и захлопнул за ними дверь. Освальд смотрел возмущенно и подозрительно, все ещë пытаясь вытянуть руку из захвата, но безуспешно. Когда Джим дернул его к раковине и обхватил рукой за шею, заставляя нагнуться, он взвизгнул и попытался вырываться активнее. — Джим, если ты меня сейчас же не отпустишь, клянусь, ты чрезвычайно об этом пожа… — Говоря, Освальд лихорадочно шарил рукой вокруг, чтобы нащупать что-нибудь потяжелее, но не успел — вдруг над ним зашипел кран и на него полился поток воды. — БЛЯТЬ, ДЖИМ! — Освальд дёрнулся так, что чуть не врезался макушкой в кран над ним, но Джим держал крепко — ГОРДОН, Я ТЕБЯ УБЬЮ, КЛЯНУСЬ!!! — Ещë нет… А вот теперь да! — Ликующе ответил Джим, наконец налив на свободную ладонь жидкого мыла и начав хорошенько тереть им лицо Кобблпота. Когда тот попытался укусить, Джим едва успел отдернуть руку и стал мыть Освальда с ещë большим усердием, — Я тебе покусаюсь… Поняв, что вывернуться не получится, Освальд стал ожесточённо, от души пинать Джима по ногам. Уже молча — на вопли и угрозы уходило слишком много сил, а ещё не хотелось наесться мыла, но попытки укусить он тоже не бросил. На что Джим, получив пару раз по правой коленке, молча уперся ею между бедер Освальда, и когда тот, не выдержав давления, развел их, вклинился второй. Оказавшись нагнутым и с разведенными ногами, Освальд ещë раз безуспешно взбрыкнул, и вдруг ладонь Джима исчезла с лица, а поток воды прекратился. — С-сука… — прошипел Освальд сквозь стиснутые зубы, — Какая же ты сука, Джим. Гордон только кивнул. Уже более ласково переместив руку с задней части шеи на горло, он позволил Освальду разогнуться, однако прижимать его к столешнице не перестал. Двигаясь, Освальд почувствовал возбуждение Джима, а бросив в зеркало взгляд на его лицо, лишь убедился, что этого ублюдка завело происходящее. И только после этого посмотрел на себя — все его труды пошли насмарку, почти все смылось… Лишь на нижнем веке осталось немного размазавшейся туши. По лицу и за шиворот с насквозь мокрых волос стекали капли, рубашка тоже была залита водой. — Ты ублюдок, Гордон, — процедил Освальд звенящим от ярости и обиды голосом, — И я тебя ненавижу. Пусти, не единой грёбаной лишней секунды не хочу в твоём обществе проводить. Джим только прижался еще ближе, всë ещë держа Освальда за шею и обняв его второй рукой поперек груди. — Посмотри, — тихо произнес он на ухо, — посмотри на себя… Ты чертовски красивый так, ты знаешь? — Заткнись! Не хочу ничего слышать. — Я люблю тебя, — Джим ласково потерся о него небритой щекой, не отрывая взгляда от его отражения. — Посмотри какой ты… Я хочу видеть настоящего тебя чаще, чем полчаса перед сном, когда ты смываешь наконец эти краски. Освальд какое-то время молчал, сжав губы в линию и глядя перед собой немигающим взглядом. Обида всё ещё душила его, но слова Джима были чем-то таким, во что ему было почти невозможно поверить, потому что сам он был полностью уверен в абсолютно противоположном — и, всё же, они точно были искренними. — Нет! Ты ошибаешься… Тут не на что смотреть. — И, всë же, я смотрю, — не разрывая зрительного контакта Джим слегка сжал горло Освальда, словно запрещая говорить глупости, и стал медленно расстегивать пуговицы на его рубашке, — и хочу. Я так сильно хочу увидеть удовольствие на твоем настоящем лице… Я хочу видеть твои закатывающиеся глаза, ненакрашенные ресницы, твои веснушки, твой румянец… Я люблю твои скулы, твою кожу, и хочу целовать их, а не краску… Расстегнув последнюю пуговицу, Джим развел полы рубашки и ласково сжал между средним указательным пальцами маленькую горошину соска, слегка перекатывая еë между ними. Освальд прерывисто, рвано выдохнул от горячей волны возбуждения, отдавшейся прямо в пах. Вещи, которые говорил Джим, смущали и отчасти ему даже хотелось заткнуть уши, настолько невыносимо это было. К веснушчатым щекам прилила краска — без слоя косметики это было до смешного очевидно. — Хватит, — вышло уже не гневно, а как-то жалобно, даже будто со слезами в голосе. — И я хочу, — сказал Джим, расстегивая и приспуская брюки Освальда, — чтобы ты видел свое лицо, пока я буду стараться сделать тебе хорошо. Договорились? Ты сделаешь это для меня? Джим поцеловал его розовую щеку, а его обе руки уже обхватывали Освальда за талию, слегка массируя худые бока. Сделав глубокий судорожный вдох, Освальд смотрел на отражение в зеркале, чуть прикрыв глаза. Наконец, отпустив бортик раковины, за который до этого цеплялся, он переместил руки на ладони Джима, мягко сжав их. — Так сильно хочу тебя, — прошептал Гордон на выдохе ещë тише, стягивая с Освальда трусы. Напоследок потеревшись об Освальда своим членом, он опустился на колени, сразу целуя копчик. Освальд застыл, удивлённо смотря на своё отражение. — Джим, что ты собрался… — Отставь задницу, будь добр, — усмехнулся тот, с любовью поглаживая большими пальцами складочки под бледными ягодицами, а затем прикусил одну, отчего на той сразу появилось покраснение. Вздрогнув, Освальд послушно прогнулся в пояснице, кусая губы. Теперь он уже залился краской весь. Пальцы, сжавшиеся на бортиках, побелели от напряжения. Смотреть на себя в зеркало, пока с ним делали такие пошлые вещи, было ужасно странно и немного отвлекало… но когда Джим развел его ягодицы и прижался ко входу языком, Освальд больше не был способен сосредоточиться на чем-то помимо. — О, Боже, — стон показался самому Освальду таким громким и откровенным, что он неловко зажал себе рот рукой, но уже через минуту забыл про это, упершись в раковину обеими руками и прогнувшись до боли в пояснице, — Господи, Джим… Не переставая вылизывать, Гордон мял, приподнимал, раздвигал ладонями его ягодицы, отчего Освальд в какой-то момент начал просто елозить пятками по скользкому плиточному полу. Колени у него стали ватными, непослушными, ноги то и дело норовили разъехаться в стороны. Подобные ласки казались ужасно смущающими и очень, очень интимными. Всё это вместе с непривычными, но такими приятными ощущениями языка там было ужасно, почти неприлично возбуждающим. Через несколько минут, не выдержав, Освальд громко простонал. — Трахни меня уже, — хрипло, — Не могу больше, Джим… — Да, мой хороший, — прошептал Гордон, вставляя в него сразу два пальца, — сейчас… — он поцеловал взмокшую поясницу. Освальд как-то жалобно заскулил на одной ноте, тяжело дыша и подставляясь ещё больше. По виску у него стекала капля пота, его всего трясло. Не затягивая подготовку, Джим извлек пальцы и поднялся с колен, после чего плюнул на ладонь, по скорому смазывая член слюной. Когда он посмотрел на Освальда, то увидел того дрожащим, словно лихорадочным, и с тяжело вздымающейся узкой грудью. Освальд не смотрел на себя — он, похоже, вообще ничего не видел. Одной рукой Джим взял его за подбородок и заставил поднять взгляд, а второй приставил головку члена ко входу. — Я хочу, чтобы ты смотрел на себя, пока я буду тебя трахать, понял? С трудом сфокусировав взгляд на своем отражении, Освальд тяжело сглотнул и только после этого кивнул. Джим сделал первый толчок. Коротко охнув от не слишком осторожного проникновения, Освальд смотрел, как у его двойника в отражении исказилось лицо в гримасе лёгкой боли, — сведённые вместе брови, приоткрытый рот, приподнятая верхняя губа, обнажающая зубы — но выражение дискомфорта после каждой новой фрикции постепенно исчезало, сменяясь какой-то пошлой, почти блядской эйфорией и лихорадочно блестящими глазами. Не в силах смотреть и мечтая просто сконцентрироваться на ощущении горячих волн удовольствия, отдающих в поясницу при каждом движении, он попытался опустить голову, но Джим не давал, крепко держа за подбородок. Освальд чувствовал горячее, тяжёлое дыхание Гордона возле уха, влажные, прикусывающие поцелуи на шее, от которых обещали остаться следы, и дрожь возбуждения прижимающегося к нему тела. Когда Джим оторвался от вылизывания его шеи и прижался к Освальду лицом в полоборота, целуя сначала скулу, потом висок, Освальд поймал его взгляд в отражении — внимательный, даже жадный, и каким-то почти трепетным то ли восхищением, то ли обожанием, которое не могли скрыть похоть и желание. Освальд уже ловил этот взгляд, но никогда раньше не задумывался о том, что смотрит Джим так именно на его лицо, хотя ответ был очевиден. Джим не просто смотрел и отслеживал любое движение мимики — он любовался. Не желая принимать это осознание и концентрироваться на нём, Освальд закрыл глаза, чувствуя, что подступающий оргазм всё ближе. Но Джим вдруг замер, оставаясь полностью внутри. Освальд издал разочарованный стон — давление на простату не давало спадать напряжению, но и не усиливало его. Движений хотелось нестерпимо. — Джим… — Открой глаза и смотри, — приказал тот, от напряжения до боли сдавливая бедренные косточки Освальда. — Джим, пожалуйста… — Я хочу видеть твои глаза, — Гордон с трудом заставлял себя не двигаться внутри. Для него это было не меньшим мучением. Всё-таки открыв глаза, смаргивая выступившие слёзы, Освальд послушно посмотрел на отражение. Собственное лицо, с жалобно приподнятыми бровями и мокрыми волосами, липнувшими ко лбу, казалось каким-то чужим — он никогда не представлял себе, как выглядит в такие моменты. — Хороший мальчик, — ухмыльнулся ему в зеркало Джим, и поцеловал в щеку, чувствуя под губами соль, — Ты такой красивый, когда я трахаю тебя, правда? — Прекрати… — Освальд хотел было съязвить или ответить грубостью, но неторопливое движение Гордона внутри просто выбило все мысли из головы и он закончил иначе, куда более умоляющим тоном, чем ему самому бы хотелось — Ах… Прекрати такое говорить… — Нет! Смотри! — прорычав это ему в ухо, Джим вдруг немного отдалился. Обхватив Освальда за шею так, чтобы локоть был под подбородком, не позволяя опустить или отвернуть голову, Гордон стал входить жёстче, короткими и резкими фрикциями. Вскрикнув, Освальд вцепился пальцами в его руку, вдавливая ногти в кожу, отчего давление только усилилось, перекрывая доступ воздуха. От нехватки кислорода голова у Освальда закружилась, а все ощущения стали ярче и чище. Наслаждение от таранящего задницу члена сделалось настолько сильным, что глаза его закатились и он просто захрипел, забившись конвульсиями в оргазме, разносящемуся по телу словно высоковольтное напряжение. Лишь в последние мгновения наслаждения он смог бросить взгляд на зеркало. В отражении он увидел собственное искаженное в экстазе лицо, вытянувшееся по струнке худое туловище с синяками от грубых прикосновений любовника, и Джима, широко открытыми, жадными глазами старающегося уловить каждый дюйм этой непристойной картины. Бугрящиеся мышцы на руке Гордона сжимали шею Освальда так собственнически и жестко, но и так бережно, стараясь не навредить даже в момент страсти, что Освальда затопило болезненным, нестерпимым чувством привязанности к этому человеку. Наконец, обмякнув в заботливых сильных руках и устало закрыв глаза, Освальд обессиленно опустил руки вдоль тела и наверняка неустойчиво бы покачивался, не держи его Джим. Он чувствовал, как по бёдрам из саднящей задницы потекли тёплые капли чужой спермы. Образ собственного лица в момент оргазма всё ещё стоял перед глазами, но Освальд усилием воли постарался не думать об этом. Надо было что-то сказать, но злиться на Джима так, как стоило бы, Освальд уже не мог. И не мог вести себя, будто ничего не случилось. Освальду казалось, несмотря на расслабленность, что внутри он как напряжённая струна, которая вот-вот лопнет. Глаза вдруг стало жечь, и Освальд зажмурился сильнее, останавливая слёзы. — Можешь отпустить меня, Джим, — вышло хрипло и тихо. — Как я могу отпустить тебя? — спросил Джим вкрадчиво, тихо и ласково, мягко обхватывая его обеими руками поперёк груди, прижимая к себе, покачивая, и потираясь щекой о его мокрые волосы, — Я никогда не смогу сделать это. Я слишком сильно хочу смотреть на тебя. На твоё лицо, твою кожу… На синяки от моих пальцев на ней. Я хочу смотреть в твои глаза, на твои губы, нос, и розовые ушки, — Джим поцеловал ближайшее ухо, — Я хочу целовать твоё лицо, и чувствовать на языке твой солёный пот, и запах вдыхать твой — а не красок. Такой красивый… Пожалуйста, Освальд, увидь то, что вижу я сейчас… Освальда уже всего трясло, с каждым словом всё сильнее. Он снова вцепился руками в бортик раковины. Из-под ресниц потекли слёзы, но он уже не заметил этого, с каждой секундой дыша всё судорожнее. — Ты не понимаешь… Я не… Это слишком, слышать такое, ты… — не выдержав и громко всхлипнув, он тут же поднёс напряжённый кулак ко рту, закусив пальцы. Он чувствовал, что истерику уже не подавить, но просто отпустить себя не мог, хотя ласковый, заботливый Гордон позади него просто сносил весь самоконтроль начисто. За плечи повернув к себе Освальда, Джим прижал его к груди и с нежностью поцеловал мокрую, солёную щеку. Сердце Джима разрывалось не меньше от того, как тяжело и больно было Освальду. Он обнял его, вздрагивающего и всхлипывающего, ещё крепче, шепча на ухо ласковые, любящие комплименты. Наконец его слова не пролетали мимо, не уходили в никуда, а были услышаны. То, на что пришлось пойти ради этого, совсем не радовало Джима, но он понимал, что с таким человеком, как Освальд, ему ещё не раз придётся идти на крайние меры. Уткнувшись в Джима, Освальд ещё какое-то время давил в себе слёзы и пытался перестать слушать… Но потом, сдавшись, окончательно разрыдался, с каким-то надрывным, почти беззвучным воем, цепляясь за Гордона так, что тому наверняка было больно. Его словно разрывало изнутри, застарелые разворошенные раны на душе жгли нестерпимо. На него нахлынули воспоминания о маме, говорящей, какой он «красивый мальчик», и о первых людях, выкрикивающих в ему в лицо и шепчущихся за спиной, какой он «урод»… Но сейчас рядом был Джим, теплый и ласковый, и он гладил его по спине и волосам, он любил его, и Освальд чувствовал это всем своим существом, верил этому. Верил и словам Джима — не мог не верить, ведь тот загнал их в его голову силой, вынудил услышать. Заставил слышать и смотреть. Когда волна истерики схлынула, и Освальд смог успокоить дыхание, он наконец обнял Джима в ответ. Он чувствовал себя устало и опустошённо, плечи его ещë подрагивали, но душевная буря почти улеглась. Искренние комплименты Гордона, которые тот продолжал иногда шептать на ухо, больше не вызвали отторжения, как раньше, хотя для полного принятия их ему ещё явно требовалось время. — Спасибо, — Освальд коснулся губами кожи на плече Джима. Джим улыбнулся немного грустно, целуя его влажные волосы, затем висок, острую скулу, покрасневший нос, и, только в последнюю очередь, губы. Те ответили слабо, едва приоткрывшись, впуская его язык — который не стал забираться далеко, а ласкал рот нежно, трепетно, отчего на глазах у Освальда снова выступили почти прошедшие слезы. Он сразу подавил их, сглотнув комок в горле и отстранившись. — И ты просто невыносимый сукин сын, — Освальд неловко улыбнулся немного дрожащими губами, всё ещё испытывая почти болезненную нежность и чувствуя, что ресницы совсем мокрые от слёз. Ощущая жуткую усталость, но желая как-то передать свои чувства в ответ на поцелуй, он поднял руку, зарываясь пальцами Джиму в волосы, ласково гладя и перебирая пряди. Они всё ещё были так близко друг к другу, что Освальд говорил буквально Джиму в губы, — Но я не злюсь. Я тебя люблю. — Ещё б ты на меня злился, — игриво, но так же устало и совсем беззлобно ухмыльнулся тот, — Я наговорил тебе столько комплиментов, сколько за жизнь никому, — Джим сделал паузу, снова целуя Освальда, словно перестать это делать было сильнее его, — И я тоже тебя люблю. Чертовски сильно, знаешь? Не уходи сегодня никуда… Освальд молча кивнул, снова прижимаясь к нему ближе для объятий. Ни он, ни Гордон не обладали лёгким и неконфликтным характером, но рано или поздно злость друг на друга проходила — скорее рано, как сейчас. Освальд никогда не любил никого так безнадёжно, как Джеймса Гордона, и лишь не так давно начал осознавать, насколько действительно сильно его любили в ответ, насколько им восхищались и заботились о нём. Всё это было важнее, чем его буйный темперамент или гневливость Джима. Возможно, теперь всё должно было стать ещё лучше. А ещё Джим считал, что он красивый.