V n M

      Закат пламенеет всеми оттенками алого, окрашивая Рим в приглушённые, сочные цвета. Уильям Мельбурн делает глоток из стакана виски и думает, что по закатам будет скучать больше всего. Увы, в Лондоне такого уже не увидишь. К Лондону придётся привыкать заново. Учиться дышать туманом, не забывать о зонтике и five oʼclock и находить подход к студентам, которых ему обещала Эмма. Честно говоря, последний из пунктов пугает его больше всего. Он забросил работу преподавателя очень давно и практически не помнил, как ухватить за хвост студенческий интерес. Раньше ему это прекрасно удавалось. А сейчас… Разве что удивит их своим английским, приправленным сильнейшим акцентом.       Забавно, но Уильям думал, что остаток своих дней он проведёт в Италии, даже когда выйдет на покой. Ему нравилась эта солнечная, бурная страна, жившая будто на стыке времён. Нравились её люди, говорливые, радушные, с белозубыми улыбками. Страстные. Рядом с ними он сам практически становился итальянцем, веря, что в его жилах течёт не холодная вязкая кровь английской аристократии, а горячая, словно жидкая лава, кровь итальянских синьоров.       Уильям усмехается — странные мысли лезут в его голову. Он и здесь никогда не был до конца своим.       Он нигде не был своим.       Стакан пустеет подозрительно быстро, и Мельбурн возвращается в комнату, чтобы налить ещё. По хорошему, ему нужно лечь спать, чтобы не чувствовать себя окончательно разбитым, покидая Рим в два ночи, но он не может заставить себя отвлечься от вида города, в котором день сменяется ночью.       Впрочем, у Провидения на него свои собственные планы, и вместо того, чтобы опять пойти на балкон, Уильям идёт открывать дверь.       Девушка, стоящая за дверью, ему смутно знакома. Она нервно поправляет волнистые тёмные волосы, не торопясь начинать разговор.       — Синьорина? — вопросительные интонации в голосе мужчины перемежаются с нетерпеливыми. Он не ждал никого в этот вечер и уж точно не хотел тратить его, играя в гляделки с незнакомкой на пороге квартиры.       — Мистер Мельбурн? — у неё хороший английский и мелодичный голос.       — Да, — он тоже переходит на родной язык. — С кем имею честь говорить?       — Александрина Ганноверетти.       Пару секунд Уильям удивлённо смотрит на дочь своего умершего патрона, а затем широким жестом приглашает её войти. Девушка быстро проскальзывает в квартиру. Осматривается, тянет с плеча сумку и усаживается на кожаный диван напротив дверей на балкон.       Уильяму хочется узнать, в чём причина её визита, но он молчит. Вместо расспросов он подходит к мини-бару. Судя по виду синьорины Ганноверетти, начать нужно с алкоголя.       — Вино или что-то покрепче?       — Виски, — выпаливает она, но затем, смутившись, добавляет, — Пожалуйста.       В последний раз он видел её лет пять тому назад. Восемнадцатилетняя Александрина тогда радостно предвкушала учёбу в Англии. Они никогда не были близкими знакомыми. Встречались пару раз, когда она прибегала в офис отца и удостаивала его лёгким кивком. Поэтому он и не помнил, и не знал её так хорошо, как хотелось бы. Как должен был. В конце концов, она была единственным ребёнком его босса и друга.       Непростительная оплошность, Уильям.       Она пробует на вкус свой виски и устремляет на него взгляд невероятно синих глаз, нетипичных для итальянки, и Мельбурн вспоминает, что её мать — немка.        — Мне нужна ваша помощь, мистер Мельбурн.       Он этого ожидал. Уильям садится напротив, и их глаза вновь встречаются.       — В чём, синьорина?       — Я хочу занять место моего отца.       Брови мужчины изумлённо приподнимаются. Ему кажется, что он ослышался.       — Что, простите?       — Вы прекрасно расслышали меня и в первый раз. Я хочу встать во главе Семьи вместо отца.       Уильям выдыхает своё удивление в стакан. Встать во главе Семьи? Никогда ещё женщина не становилась главой мафиозного синдиката Reale. Девушка умеет поражать, но этого недостаточно.       — Боюсь, что я не могу помочь вам, синьорина Александрина. Это вне моей компетенции.       — Почему? Я знаю, что вы покинули пост помощника после смерти отца, но что мешает вам вернуться? Отец сильно доверял вам. Хвалил вас каждый раз, когда мы с ним говорили. Мне нужны ваши знания и опыт.       Уильям усмехается. Она прямолинейна и требовательна. Это хорошие качества, но их тоже недостаточно.       — Ваш дядя займёт кресло Дона, синьорина. Это уже решено, — Уильям видит, как её глаза загораются гневом.       — Я не допущу этого, — запальчиво кидает ему она и, вскакивая на ноги, начинает мерить комнату шагами. — Он не достоин.       — А вы достойны? — тихий вопрос застаёт её врасплох.       — Я… — на мгновение она теряется. — Да, я достойна. И должна это сделать. В память об отце. И чтобы показать всем им, что меня не следует отодвигать в сторону. Это моё наследство. Мой семейный бизнес.       Она говорит быстро, яростно. Уверенность горит в ней подобно костру, подкармливаемому сухими ветками. Уильям ловит себя на том, что откровенно любуется ею. Её тонким умным лицом с яркими пятнами румянца. Волосами, которые то и дело лезут ей в лицо. Изящными пальчиками, которые она то сжимает в кулак, то разжимает.       — Вы поможете мне?       Уильям думает, что сейчас сделает самую большую глупость в своей жизни, что вновь кинется в омут с головой, что ему давно уже пора отдохнуть от всего этого, наконец, что из этого ничего не выйдет, но всё равно говорит своё тихое «да», вставая и подходя к ней.       Девушка загорается изнутри ослепительно ярким светом и протягивает ему руку. Уильям мягко пожимает её, будто боясь повредить излишне тонкие пальцы, и чувствует, как собственное дыхание на секунду прерывается.       — Александрина…       — Зовите меня Виктория.       — Донна Виктория.       Она улыбается ему в ответ и её улыбка ярче, чем солнце.       Уильям Мельбурн вдруг понимает, что пропал.