Переписывая Поттера

Гермиона обвела взглядом Большой зал и невольно задержалась на слизеринском столе, презирая себя за слабость — за то, что внутри все всколыхнулось и затрепетало, точно стая встревоженных пикси. Осторожность и здравый смысл не позволяли смотреть на Малфоя дольше двух секунд, но и этого хватило, чтобы оценить его состояние. Нездоровая бледность сошла с лица; острые скулы уже не казались такими выступающими, плечи — поникшими под тяжестью невидимого груза; в движениях появилась прежняя уверенность. О чем, собственно, говорили и их совместные сны — в них больше не слышалось тех жалобных стонов и проклятий, которые пробуждали Гермиону по ночам в холодном поту, заставляя хвататься за палочку и оглядываться по сторонам в поисках несуществующей угрозы. Отличать переживания Драко от своих тоже стало проще. Гермиона ловила противную смесь злости и ненависти, густую, как патока, перемешанную с отчаянием и чем-то новым, непонятным. Это что-то беспокоило сильнее остального, словно невидимыми нитями переплетаясь с ее собственным запутанным клубком противоречий. Похоже на сожаление, только гораздо острее, горше и опаснее. Что-то склонное к саморазрушению. Связано ли это с покушением на Кэти Белл? Или дело в метке? Гермиона невольно представила, как змея, выползающая из черепа, жжет предплечье Малфоя, как он морщится от боли, стискивает зубы, пытаясь скрыть это от окружающих. Через их связь она ощущала отголоски — резкие, пульсирующие вспышки, от которых перехватывало дыхание и темнело в глазах. А может, все дело в задании Волан-де-Морта? Или… в исчезновении Пэнси? Что бы это ни было, оно медленно, но неумолимо пожирало Драко изнутри. И Грейнджер не представляла, что с этим делать, как помочь — если вообще возможно помочь человеку, столь отчаянно отталкивающему протянутую руку. — Гермиона? — голос Гарри вернул ее к реальности, вырвав из водоворота тревожных мыслей. — Ты меня слышишь вообще? Я уже третий раз повторяю! — Прости, задумалась, — виновато пробормотала она. — Я заметил, — нахмурился Гарри, откладывая вилку и внимательно вглядываясь в ее лицо, будто пытаясь прочитать там ответы на невысказанные вопросы. — Спрашивал, не знаешь ли ты, чего от меня хочет Слизнорт. — Он устраивает рождественский прием, — произнесла Гермиона, благодарная за возможность переключиться на что-то конкретное. — И специально попросил меня уточнить твое расписание, чтобы назначить вечеринку на день, когда ты точно сможешь прийти. Гарри застонал, откинувшись на спинку стула и закрыв лицо ладонями. — Очередная вечеринка для любимчиков Слизнорта? — спросил Рон, и его уши начали розоветь, как всегда бывало, когда он злился. Гермиона медленно повернула голову в его сторону, хотя ей совершенно этого не хотелось. В воздухе между ними повисло что-то колючее и неприятное. — Да, исключительно для членов «Клуба Слизней», — подтвердила она ровным тоном, одновременно приподняв бровь в немом вызове. Если у Рона с этим проблемы, ее это точно не касается. — «Клуба Слизней», — передразнил он, скривив губы в издевательской ухмылке. Совсем как тогда, когда смотрел на Паркинсон. — Что за идиотское название? — Не я его выбирала, — невозмутимо ответила Гермиона и сосредоточилась на Гарри, усиленно избегающего участия в их перепалке. А зря. Ведь ей совершенно не хотелось говорить с Рональдом Уизли, который после всего случившегося еще и умудрялся считать себя пострадавшей стороной. — И, кстати, профессор просил прийти парами. — Так вот на что намекала Джинни! — с ужасом воскликнул Гарри, стукнув себя по лбу. — Она говорила что-то про «важное событие» и «не опаздывай с приглашением», а я думал, она шутит! Он торопливо дожевал последний кусок шоколадной булочки, смахнул крошки с мантии нервным движением и, бросив на Гермиону быстрый, почти виноватый взгляд, коротко кивнул на прощание. Затем выбежал из Большого зала, едва не столкнувшись с группой пуффендуйцев у порога. Предатель. — А кого пригласишь ты? — спросил Рон нарочито незаинтересованным тоном, ковыряя вилкой остатки завтрака на тарелке. — Пока не знаю, — нехотя ответила Гермиона. — Может, Маклаггена. Он хотя бы умеет поддержать светскую беседу. Рон резко опустил вилку — та звякнула о тарелку. — Замечательная идея! — с притворным восторгом воскликнул он, театрально взмахнув руками так широко, что едва не задел кувшин с тыквенным соком. — Просто блестяще! Вы определенно станете королем и королевой «Слизней»! Наверное, даже будете обсуждать его многочисленные достижения в квиддиче между тостами! — Рада, что ты одобрил мой выбор, — сухо произнесла Гермиона, вставая с места. Затем, заметив, как к их столу целеустремленно приближается Лаванда со своей фирменной липкой улыбкой и идеально прямыми волосами, незаметно закатила глаза и бросила Рону с ледяной вежливостью: — Приятного времяпровождения. Покинув Большой зал, переполненная гневом, Грейнджер уже мысленно представляла, как проведет остаток дня в укромном уголке библиотеки — в любимом месте у высокого окна с видом на озеро, где солнечный свет падает на страницы под идеальным углом, создавая оптимальные условия для чтения, а шум доносится лишь отдаленным, успокаивающим эхом перешептываний и шелеста страниц. Она уже видела себя, устроившуюся в кресле с потрепанными подлокотниками, окруженную высокими стопками книг по древним рунам, трансфигурации и истории магии. Пара часов тишины и сосредоточенной работы — вот что ей было нужно, чтобы успокоить бурлящие внутри эмоции и привести мысли в порядок. Вероятно, даже позволит себе чашку горячего чая и полностью погрузится в увлекательное исследование теории трансформации рунических последовательностей, до которого никак не доходили руки в последние недели. А потом… Но тут Гермиона заметила Малфоя. Что-то в его взгляде и в том, как он оглядывался по сторонам — словно проверяя, не следит ли за ним кто-то, заставило ее внимательнее прислушаться к его эмоциям. Отгоняя лишнее, она сфокусировалась на странном подозрении, напряженной настороженности и отчаянном желании что-то скрыть. Они исходили от него почти осязаемыми волнами. И Гермиона с досадой поняла: узнать что-то конкретное получится, только если она воспользуется старым добрым методом Гарри — слежкой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким пульсом в висках, но Гермиона упрямо шла за Драко, держась на безопасном расстоянии. Когда он сворачивал в малолюдные коридоры, избегая главных проходов, ей приходилось замедляться, чтобы не выдать себя звуками собственных шагов по пустым каменным галереям. Если же рядом мелькали другие студенты, Гермиона тут же поднимала перед лицом раскрытую книгу, делая вид, что полностью поглощена чтением, и краем глаза продолжала слежку. Так, петляя по коридорам и несколько раз едва не потеряв его из виду, Гермиона дошла до женского туалета на втором этаже, где обитало самое несносное, истеричное из всех хогвартских привидений — Плакса Миртл. Гермиона остановилась перед входом, нерешительно уставившись на потёртую, покрытую царапинами деревянную дверь с облупившейся краской. Ее рука замерла на латунной ручке, пока разум лихорадочно взвешивал все «за» и «против». С одной стороны, входить было, мягко говоря, безрассудно. С другой — какой у нее был выбор? Сам Дамблдор просил ее присматривать за Драко. Не могла же она развернуться и трусливо уйти, отказавшись от ответственности, которую на нее возложили? Гермиона все же решилась войти. Но едва переступила порог, как наткнулась на Малфоя — он стоял прямо перед ней, в нескольких дюймах, практически вплотную, загораживая путь. — Итак, Грейнджер, — протянул он, скрестив руки на груди с нарочитой небрежностью. Но серые глаза смотрели со странной смесью привычной надменности и пронзительного любопытства. — Полагаю, у тебя есть объяснение столь настойчивому интересу к моей персоне? — Я… — она замолкла, мысленно проклиная себя за то, что не продумала правдоподобное оправдание заранее. — Выслеживала меня по коридорам, потому что…? — подсказал Малфой, выжидающе приподняв бровь. — Выслеживала? — Гермиона выдавила из себя смешок, чувствуя, как щеки наливаются румянцем. — Не льсти себе, Малфой. С чего бы мне тратить на тебя время? — Тогда как объяснишь свое присутствие здесь, в этом конкретном месте, именно сейчас? — Это женский туалет, между прочим, — она демонстративно вскинула подбородок, переходя из обороны в нападение. — Так что вопрос скорее к тебе. Насколько часто ты проводишь время в женских туалетах, Малфой? Может, у тебя проблемы с ориентацией в пространстве? Его глаза сузились. Челюсть напряглась. — Я не собираюсь отчитываться перед тобой, грязнокровка, — он скривил рот в отвращении, отступая от двери. Но Гермиона успела уловить вспышку в его взгляде — досаду, смешанную с чем-то похожим на растерянность. — Держись от меня подальше. Затем он развернулся и ушел, оставив Гермиону наедине с бешено колотящимся сердцем и жгучим раздражением, растекающимся по венам, точно расплавленный свинец. Проклятый Малфой. Она стиснула зубы, чувствуя, как по венам разливается горячая волна негодования. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она ненавидела то, как он умел выводить ее из себя одним лишь взглядом, одним презрительным изгибом губ. Ненавидела унизительное бессилие, которое охватывало ее каждый раз, когда Малфой бросал это слово — грязнокровка — точно плевок в душу. А ведь раньше ее это ничуть не трогало. Раньше… Слово, казалось, принадлежало другой жизни. Возможно, так оно и есть?.. Гермиона подошла к ряду покрытых трещинами раковин и открыла воду, решив охладиться, но стоило наклониться над раковиной, из дальней, самой мрачной кабинки разнесся неожиданно мягкий, почти воркующий голос: — Драко? — нежно пропела Миртл, ее полупрозрачная фигура плавно выплыла из-за двери к центру помещения, паря над грязным кафельным полом. Привидение буквально светилось от предвкушения, но, заметив Гермиону, лицо вытянулось, а в голосе прозвучало явное разочарование: — А-а-а… это всего лишь ты. Гермиона нахмурилась, анализируя услышанное. Драко. Миртл назвала его по имени. Не Малфой, не «этот мальчик», а именно Драко — с такой интонацией, словно они были… близки? — Здравствуй, Миртл, как жизнь? — Как жизнь? — повторила она с нарастающим возмущением, и Гермиона с запозданием поняла, что ляпнула глупость, из-за которой теперь придется слушать бессвязные истерики Мерлин знает сколько времени. — Тебе это, наверное, кажется забавным?! Просто уморительно смешным?! Спрашивать меня, мертвую девочку, застрявшую в этом ужасном туалете уже больше пятидесяти лет, как я поживаю! Что может быть веселее?! Ведь я мертва! Совершенно, абсолютно, безнадежно и необратимо мертва! — Прости, Миртл, я не хотела тебя обидеть, правда… — Сейчас я тебе все расскажу! — захныкала она, театрально ткнув длинным бледным пальцем в потолок, а затем в стены, покрытые трещинами и плесенью. — Это ведь так интересно и увлекательно «жить» в грязном, вонючем туалете, лишенной всякого нормального общения! День за днем, неделя за неделей, год за бесконечным, тоскливым годом! Никто никогда не приходит поболтать по душам, никто не интересуется моими переживаниями! Все только жалуются, что я их напугала своим видом, или кричат, чтобы я убиралась прочь! — Послушай, я лишь… — Угадай, сколько живых заходит ко мне в гости, чтобы составить компанию, — перебило привидение, игнорируя все успокаивающие жесты и примирительный, извиняющийся тон. — Несколько? — осторожно предположила Гермиона, хотя отлично понимала, что туалет Миртл не пользовался популярностью среди студентов. — Один! — со злостью и обидой выкрикнула Миртл, всплывая выше. И тут же снова впала в истерику, громко всхлипывая, заламывая руки и причитая о своей ужасной, несправедливой, трагической судьбе. — Видишь, не все так плохо, — попыталась подбодрить ее Гермиона, отчаянно цепляясь за любую возможность перевести разговор в конструктивное русло. — Кстати, ты, похоже, кого-то ждала. — Да, — к счастью, привидение наконец успокоилось, и на прозрачном лице появилось странное, почти мечтательное выражение. Возможно, улыбка. — Думаю, я ему нравлюсь. Ведь у нас так много общего… Он меня понимает, знаешь ли. Не так, как все остальные — те вечно надо мной смеются или просто не замечают. — Он тоже живет в туалете? — уточнила Гермиона, хотя нехорошее предчувствие уже подсказывало ей ответ. — Нет! — возмутилась Миртл. Ее серебристая фигура слегка задрожала от негодования. — Это значит, что он такой же чувствительный и глубоко ранимый, как я. Такой же одинокий и непонятый в этом жестоком мире… — Миртл с грустью уставилась на дверь, затем неожиданно озлобленно, с ненавистью бросила: — А все из-за этой уродины Паркинсон. — Вот как? — удивилась Гермиона. — Я ведь предупреждала его, что эта противная, злобная Паркинсон не принесет ему ничего, кроме страданий! — всхлипнула Миртл, всплывая выше и драматично взмахнув полупрозрачной рукой. — Я говорила ему снова и снова, но он категорически не слушал мои мудрые советы! Никто никогда не слушает бедную, несчастную Миртл! Все думают, что я глупое привидение! И вот, посмотрите на результат, я оказалась права, как всегда! Она безжалостно растоптала его чувства, словно коробку конфет! Просто взяла и бессердечно выбросила, как будто они вообще ничего не значили! — А может, всему виной отвратительный, невыносимый характер самого Малфоя? — не выдержав, спросила Гермиона, и сразу же осеклась, прикусив язык и мысленно проклиная свою несдержанность. Но было уже поздно. — Я не называла имен! — Миртл резко развернулась к ней, и ее лицо исказилось от ужаса. — Ты не должна была догадаться! Он же убьет меня, если узнает! Ну, то есть… снова убьет! Или что там еще можно сделать с привидением! Он же презирает тебя больше всех на свете! — Миртл, пожалуйста, успокойся, — Гермиона подняла обе руки в примирительном жесте. — Я никому не скажу ни слова. Торжественно обещаю. Клянусь. Это навсегда останется строго между нами. — Точно? Обещаешь? — всхлипнуло привидение, недоверчиво глядя на нее сквозь прозрачные, блестящие слезы. Гермиона убедительно кивнула. — Спасибо, — прошептала та тихо, всхлипывая. — Ты… ты не такая плохая, как он говорит. Проклятый. Малфой. Пробормотав что-то невнятное и бессвязное на прощание, Гермиона развернулась и быстрым шагом направилась к выходу, не обращая внимания на жалобные всхлипывания и причитания за спиной. Ей не хотелось задерживаться в этой проклятой уборной ни на секунду дольше. Миртл каким-то чудом умудрилась высосать из нее всю радость похлеще любого дементора. Но противоречивый клубок мыслей и чувств все равно закрутился с удвоенной силой, завязываясь в тугие узлы где-то в районе солнечного сплетения, едва Грейнджер осознала всю абсурдность ситуации: Драко приходил к истеричному привидению в заброшенный туалет, потому что скучал по Пэнси Паркинсон. По ней. Пусть это эгоистично и совершенно неправильно с моральной точки зрения; пусть ничто не меняет неопровержимого факта, что Малфой по-прежнему ненавидит Гермиону Грейнджер всеми фибрами души; пусть разум настойчиво твердит, какая она безнадежная дура и как глупо надеяться на что-то иное — Гермиону все равно грело сомнительное счастье. А еще — глупая, совершенно иррациональная, жгучая ревность к бестелесному привидению, которому Драко доверил свои секреты. Но что дельного может посоветовать Миртл, кроме жалости к себе и пессимистичных, безнадежных замечаний о тщетности всего сущего? Весь долгий путь до гостиной Гриффиндора, через многочисленные коридоры и лестницы, Гермиона пребывала в странном, почти раздвоенном состоянии — две части сознания вели ожесточенный спор, не давая покоя ни на мгновение. — Наблюдай за ним, но не действуй необдуманно. Если он совершит непоправимое, вина ляжет на твои плечи. — Но Дамблдор верит, что для него еще не все потеряно. Может, я смогу до него достучаться? — Очнись, идиотка! Ты получишь только бесконечный поток ненависти, злости и презрения. Ах да, еще отвращение. Угадай, к кому будут направлены все эти прекрасные чувства? К тебе! — Но ему одиноко… — Он сам выбрал эту изоляцию. Его чудовищное высокомерие, невыносимая надменность и непоколебимая, фанатичная убежденность в собственном превосходстве отталкивают всех. — Но когда я была Пэнси Паркинсон… — Ты не Пэнси Паркинсон! Сколько раз тебе это повторять?! Ты никогда ею не была и никогда не будешь! Гермиона стукнула себя кулаком по лбу достаточно сильно, чтобы обе противоборствующие стороны внутреннего диалога наконец замолкли и слились воедино в оглушительной тишине. Как раз вовремя — она заметила Рона у своей двери. Нахмуренные брови, задумчивое выражение, напряженная поза с перекрещенными на груди руками, беспокойное постукивание ногой по полу… Только не это. Не сейчас. Не после всего, что уже произошло… — Я ждал тебя, — произнес он, все еще прислонившись к двери. — Вижу, — ответила Гермиона. Взгляд упал на знакомую серебристую ткань, небрежно свисающую с его плеча и переливающуюся в тусклом свете коридора. Мантия-невидимка. Конечно. Гермиона сжала кулаки, мысленно пообещав как следует отчитать Гарри за то, что он дал Рону возможность проникнуть в женскую половину. — Нам нужно поговорить, — твердо сказал Рон, делая шаг вперед. — Сомневаюсь, — холодно отрезала Грейнджер. — Просто выслушай меня, Гермиона, — голос прозвучал достаточно настойчиво, чтобы заставить ее остановиться. Она неохотно повернулась к нему и прислонилась к стене напротив, всем своим видом показывая, что не собирается уходить, но и слушать особо не хочет. — У меня с Лавандой ничего нет. Совсем ничего. — Да, ты уже говорил, — нетерпеливо прервала его Гермиона. — Но это чистая правда! Я не виноват, что она продолжает ко мне липнуть! — Разумеется, — хмыкнула она. — Ты никогда ни в чем не виноват. Бедный Рон Уизли, жертва обстоятельств. Девушка к нему «липнет», а он, видите ли, совершенно беспомощен. — Она оттолкнулась от стены, делая шаг к нему. И хоть знала, что говорит то, чего не должна; что срывается не на том человеке, остановиться уже не могла. — Скажи мне, Рон, она силой заставляла тебя целовать ее на глазах у всей гостиной? Угрожала тебе палочкой, когда ты водил ее за руку по коридорам? Или, может быть, наложила на тебя Империус, когда ты сидел с ней в обнимку за завтраком? Рон побледнел, и Гермиона увидела обиду в его глазах. Ту самую, которую она сама испытывала недели напролет, наблюдая за ним и Лавандой. — Тот поцелуй ничего не значил, — тихо произнес он. — Ты обещала прийти на матч, но не пришла. Я подумал, тебе все равно, а Лаванда… она просто оказалась рядом. — Значит, это моя вина? — возмущенно спросила она. — По-твоему, честно давать надежду Лаванде, только потому что я не пришла на матч? — А заставлять меня ждать и надеяться честно? — Ждать? — презрительно фыркнула она. — И сколько же ты ждал меня, позволь спросить? Час? Я ждала, пока ты повзрослеешь два года! А когда это наконец случилось, ты сразу же стал встречаться с Лавандой! Ты хоть отдаленно представляешь, насколько мне было больно? — Я запутался, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало такое отчаяние, что на мгновение сердце Гермионы дрогнуло. — Ты должна дать мне шанс… Я могу все исправить, я… — Я не хочу быть с человеком, который не знает, чего хочет. — Гермиона… — он шагнул к ней, но она подняла руку, останавливая его. — Спокойной ночи, Рон, — бросила она ледяным тоном. Несмотря на его жалобное выражение лица и умоляющий взгляд голубых глаз, она решительно оттолкнула его и зашла в комнату. Рон попытался что-то сказать, но она уже скрылась внутри, захлопнув дверь прямо перед его носом. Прислонившись спиной к тяжелой двери, Гермиона прикрыла веки и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Один. Два. Три. Четыре… Только когда шаги Рона окончательно затихли в коридоре, она наконец посмотрела на окно. Холодный лунный свет пробивался сквозь старинные витражи, отбрасывая причудливые цветные блики на шершавый каменный пол. И именно в этом призрачном свете она заметила конверт из плотной кремовой бумаги на подоконнике — письмо, которое кто-то оставил, пока она отсутствовала. Нахмурившись, Гермиона подошла к окну. Конверт был запечатан темно-зеленым сургучом без какого-либо отличительного знака. Развернув письмо, она замерла. Кровь отхлынула от лица, когда она прочитала единственную угрожающую строчку на пожелтевшей бумаге: «Я знаю твой маленький грязный секрет, Грейнджер. Встретимся ровно в восемь вечера в твоей любимой библиотеке. Не опаздывай».