Кто сверху?

Flashback — Что-что ты сделала? — то, что Тина откровенно тупила, начинало меня изрядно раздражать. Повторять историю, которая и так смущала, я не собиралась, поэтому гневно покосилась на подругу. Утро вторника не предвещало ничего хорошего с самого его начала: я свалилась с кровати, разбила вазу, порвала колготки, не нашла наушники и, вдобавок ко всему, за столом я сидела не одна, наедине с телевизором, а в компании отца. На минуточку, что? Отца! Последний раз мы вместе жевали тосты больше трёх лет назад, но тогда он заболел и остался дома, ибо не хотел лежать в больнице. Попытки ущипнуть себя, пнуть, отхлестать по щекам вызывали у него волну непонимания и раздражения, поэтому, не усугубляя, я перестала испытывать своё тело на прочность. Второй конфуз пришёл тогда, когда он начал говорить, чего не делал, собственно, никогда. Говорить со мной. Говорить нормально. Спокойно. Даже без ноток вечной злобы и разочарования. Правда, тема отвратная до того, что пришлось сделать усилия над собой, дабы не закатывать постоянно глаза и не отпускать язвительные шуточки, не сорваться и не излить на него весь свой ядовитый сарказм и херову тучу вопросов, которые непременно довели бы его до гребанного инфаркта. «Ты ведь предохраняешься?» — кусок хлеба застрял у меня в горле, отчего я начала задыхаться и биться в судороге. Ебите ж меня семеро, что он только что спросил? «Ч-что?» «Ты должна понимать, что ранняя беременность тебе не нужна и…» «И не стоит повторять это дважды, отец». На что ты надеялась, идиотка? Только взгляни на него: этому человеку давно чуждо всё, что связано с тобой; лишь бы не позорила, лишь бы не опорочила его святое имя и этот с трудом построенный лик «правильного» бизнесмена. Неужели я когда-то нуждалась в таком, как он? Наверняка дьявол попутал. «Несмотря на всё, что было в моей жизни, я ухитрилась остаться „хорошей“ девочкой, Геннадий Анатольевич. А теперь, прошу простить меня, прилежным школьницам пора учиться», — всё же не сдержалась, прыснув в него ядом. «Ты вся в свою мать», — скрипящая грусть в твоём голосе резанула меня прямо в сердце, ржавым ножом, чёрт, не трогай то, что я едва ли смогла склеить, не видишь? И так еле живая. «Пап… — Ты вздрагиваешь, выпустив из рук вилку и нож, будто я отвесила тебе пощечину, звонкую, как её смех. Помнишь? Заразительный. — Не смей больше вспоминать, о ней. Хотя бы при мне». Только не из твоих уст, только не поганым языком, который прогнил в своей неверности, только не в этой голове, что неоднократно предала её, в которую пришли желания утопить свою горечь в этих дешёвых телах под литром виски. Но каждый пытается забыться по-своему, не так ли? Ты со шлюхами, а я — под коксом, и оба — по разные стороны баррикад. «Отец и дочь» — смешно. — Мне жаль, — бубнит Филонова, внимательно рассматривая кончики своих кроссовок, не хочет встречаться взглядом, потому что непременно расплачется как маленькая. Вон уже подбородок дрожит. — Ничего, не расстраивайся, — шмыгает носом, утвердительно кивая. — А как насчет директора? Что ты собираешься делать? Улыбаюсь, замечая как быстро, однако, меняется настрой моего ангелочка. В одну секунду она на грани депрессии, а сейчас её зелёные горят ведьмовским огнём. — Раздеть, уложить и скакать на нём, до потери пульса, веришь? — расплываюсь в похабной ухмылочке, злорадствуя над побледневшим лицом Тины. — Кэт… — одними губами бубнит подруга, глядя куда-то сквозь. Не может быть. — Верю, — бархатный голос раздался совсем рядом, почти над ухом, заставив меня не просто вздрогнуть, но и неосознанно заскулить. — Блять, — всё, что смогла, пока он смотрел на меня уничтожающим взглядом этих поразительно насыщенных серых глаз. Ну всё, точно, кто-то порчу навёл. End Flashback — Я… — Моему оправданию не хватило времени, чтобы родиться на свет. Меня грубо хватают за руку, одним рывком ставя на ноги. Слишком быстро, чтобы начать протестовать. Боль пульсацией распространяется по руке, немеют пальцы. Почему стало так неприятно? Дьявол! Это же просто слова, брошенные невпопад, шутка и ничего более. К чему эта реакция? Сил не хватает на реакцию, только на то, чтобы зацепить портфель, чтобы мазнуть взглядом по испуганному лицу Тины, чуть улыбнуться, чтобы не волновалась так сильно. Скрипя зубами, плетусь за директором, пытаясь отогнать вдруг накатившие воспоминания. Проклятые события прошлого, те, которые так усердно я пытаюсь забыть. Клиника. Белые стены, кафельный пол. Чёрт. В ней никто не церемонился с больными, нас безжалостно хватали, пинали ногами, иногда привязывали — всех без разбору. В целях воспитания, возможно, безопасности — теперь и не вспомнить. Больных условно делили на тех, кто способен вырваться из «плена» и совершенно безнадёжных, кто давно ушёл в омут с головой. Мне дико повезло — я была из тех немногих, кто удостоился «хорошей» участи; та, которую пытались реабилитировать. Но даже меня не обходили «срывы» врачебного коллектива, побои, перетянутые ремни на запястьях, под стать этим цепким тискам — его пальцы, они теплые, но не менее жестокие. — Отпусти, — получается тихо, слишком тихо, совсем жалобно, с долей мольбы в голосе. Странно слышать такую интонацию в исполнении собственного голоса. Дерьмо. Но ты словно не слышал, не хотел слушать, просто проигнорировал, чёрт его дери, толкнул меня к столу, не замечая, как подло я наткнулась на угол мебели. Подходишь, поднимаешь под бедра, усаживаешь, жёстко припечатав свои руки по обе стороны от моих ног. Кусаю губы, я давно не наивная девочка, чтобы не понимать всю серьёзность этой позы. — Отпустить? — в твоём голосе голая насмешка, чистое презрение, от которого становится жутко, по-честному — жутко, а в глазах и ни капли снисхождения. — А как же «раздеть, уложить и прыгать на мне до потери пульса»? — ладони скользят вверх, по бёдрам, задирая полы юбки, оглаживая участки, которые учителя не то что трогать не должны, но и видеть и думать и… Ох, чёрт, прекрати, пожалуйста. — Давай малышка, я тебе даже помогу.  Страх. Цепкий. Холодный. Необузданный. Обида. На тебя. На себя. На всех. Всепоглощающая. Непонимание. За что? Жжётся. Почему после всех язвительных шуток, отброшенных нами же, почему так? Почему со мной и так грязно? — Не надо.  Убери руки, не трогай меня, противно. От себя самой — противно. — Почему, ты же хотела? — Хотела? Нет, неправда. — Или только на словах такая? А? Места, где кожа соприкасалась с твоими пальцами, горят. Мне стыдно, стыдно, что моё тело так реагирует на тебя, ведь это всё незаслуженно, шаблонно, наигранно. С силой дёргаешь мою блузку, а она хрупкая — рвётся тут же. Ёбанный ком в горле мешает мне сказать, как сильно я тебя ненавижу именно сейчас — вместо этого предательские слезы стекают по щекам. Один из самых худших дней в моей жизни. Униженная. Полураздетая. Непонятая. Использованная. — Почему ты ревёшь, м? Ты же вся сильная, нерушимая, дерзкая, наглая! Наездница! Тебе не надо кричать, чтобы дрожь рвала меня изнутри. Не надо хмуриться или скалиться, в твоих глазах пляшут самые нагие чувства и среди них ни одного спасительного для меня. — А перед большим дядей всё? Пшик и сдулась? — Максим Сергеевич, пожалуйста, — получается сипло, надрывно — я так не умела. — Пожалуйста что? — играешь, без правил, заранее победив. Качаю головой, не найдя в себе сил на новые просьбы, просто толкаю тебя в плечо, вложив в этот порыв всё своё негодование, занося руку для звонкой пощечины. Для такой нужной, чтобы оставить за собой хоть какой-то признак гордости, самоуважения, хоть чего-то. Руку обжигает от силы, которую приложила, внутри всё клокочет, а ненависть бурлит неистово, выходя за рамки, ударяя кожаными розгами по моему самоконтролю. Шмыгаю носом, вытирая всю потёкшую дрянь с лица тыльной стороной ладони. Выгляжу наверняка нелепо. Истерика подкатывает неожиданно, но захлёстывает основательно. Сука-сука-сука! Почему сейчас? — А знаете Максим Сергеевич — я всё же оплошала. Недооценила. Кто же мог подумать, что за таким красивым телом, сильным характером скрывается такая уродливая душа? Правильно, никто! — руки дрожат, руки в замок, руки рядом — взглядом в потолок. — Если в вас есть хоть крупица сострадания, больше не подходите ко мне, не смейте смотреть в мою сторону и говорить обо мне. Я сделаю всё, что скажете, чтобы не расстраивать отца. Я не сдаюсь, это не проигрыш, это чёртов двухсторонний мирный договор. — Вы директор — я подчиненная, так? — «Ты — дерьмо, а я не хочу мараться». Аккуратные ноздри раздуваются, желваки бегают ходуном. Прекрасно! В тебе закипает ярость от каждого слова, но я продолжаю нести этот бред, будто самой себе обещаю, что больше не буду думать об этом мужчине, о его интересных глазах, чувственных губах, о том, какая забавная маленькая горбинка у него на носу и, когда злится, подрагивает кадык. Он не мой уровень, мне войны вести с плохими мальчиками в классе, но над ними я одержу победу в мгновение ока. Скучно, безвкусно. — Всё. Хорошо, — кончается воздух. Разворот. Подхватываю портфель и вылетаю нахрен, хлопнув тяжёлой дверью. Ненавижу. Эту школу, этот город, эту жизнь. Ненавижу! За спиной рычание и потоки мата, но мне плевать, понятно? Плевать. Обессилена. Вымотана. Выжата. Господи! Скажи мне, почему я? Из всех мерзких людишек на этой чёртовой планете почему именно я? Гори оно всё в треклятом аду! Чёрт! Вдох-выдох. Руки мелко дрожат, а я уже ощущаю это состояние, когда чувствуешь, как кровь сворачивается в густое месиво внутри тела, обволакивая кости одну за другой. Давит. Этот сумбур в голове мешает, а звери запертые, казалось бы, навсегда, шепчут: «Мы знаем, что тебе нужно, всего лишь один крошечный затяг, одна тонкая, почти прозрачная, белая дорожка, быстрая разрядка». Нет-нет-нет, зарываюсь в волосы, стискивая кожу сильнее. На сегодня было более чем достаточно этих мерзких теней прошлого. Уходите, вы больше никогда не станете управлять мной. Никогда. Ни за что. Клянусь. Давай, девочка, вдох-выдох. Всё хорошо, просто успокойся. Открой глаза, разожми кулаки, работай по накатанной, как учила Алина, ищи способы избежать приступа. Наушники? В уши. Шнурки. Потуже. Иди домой, малышка, не делай никаких глупостей, доберись до кровати и ляг, укутавшись в тёплое мягкое одеяло. Всё, что тебе нужно — сон, чистый, упоительный, очищающий сон. Отлично. Завернуть за угол, толкнуть двери, вылететь на свежий воздух, игнорировать стук сердца и пульс в горле. Упёрто. Потоки ветра под рёбра будоражат горячее тело, навязчиво пробирая до самых легких. Не стой, Романова, не стой. Иди дальше, раз за разом отталкивая тело от земли. Двигайся, чёрт тебя дери. — Катрин! — отчаянный крик Тины за спиной слышно через наушники. Что тебя так напугало, глупая? Вот она я, целая и невредимая. Развернуть бы голову, но внимание привлекает новый раздражающий фактор. Рёв мотора раздаётся опасно близко, разрывая контакт с реальностью. Я не сразу понимаю, что ноги не держат меня, и сила притяжения больше не действует на тело, музыка больше не отбивается в ушах, басы не глушат; только этот скрежет тормозов и трение грубой резины автомобиля с асфальтом. Успеть бы закрыть лицо руками, пока спина соприкасается с лобовым стеклом. Блять. Только вернулась, осчастливила Филонову, только-только встретила сексапильного директора и сразу же с ним поссорилась. Если умру, не смогу помириться, извиниться, возможно, подружиться. А жаль — мне ведь начали сниться его крышесносные светло-серые глаза. Сознание ускользает, словно песок сквозь пальцы, темнота, давно ставшая родной, не причиняет дискомфорт. И я знаю, что мне будет светить в этой кромешной черноте. Привет, мам. Я так скучала по твоей тёплой улыбке.