Кто сверху?

К тебе неизбежно придёт то, что было тебе предписано.

Мне снилась ты, всегда улыбающаяся, всегда счастливая, сильная, с этими безупречными ямочками на щеках, с блестящими серыми глазами, похожими на самую чистую воду, на самую нужную влагу. Мне снилась ты, ласковая, и твои слова-сказки, нашёптанные мне перед сном, о принцессах и принцах, о замках и любви. Мне снился твой смех, морщинки на аккуратном носике. Мне снилась ты, мам. Мне всегда снилась ты перед тем, как я открою глаза в разрушающую реальность. Больницы. Я ненавижу больницы и врачей, собственно, тоже ненавижу. Ненавижу белые халаты и эти треклятые бахилы. Ненавижу едкий запах медикаментов и абсолютной стерильности. Ненавижу безэмоциональные лица, бледные, вечно мертвенно-спокойные, такие странные, будто сюрреалистичные. Ненавижу отстранённые, чуждые, холодные взгляды, ненавижу отсутствие жизни в их грешных телах. И если мне суждено умереть от болезни, то пусть это будет где-то в домике у моря. Не здесь. Не с ними. — Как вы себя чувствуете? — Будто бы меня сбила машина. — Наверное, потому, что вас сбила машина. — Наверное. — Что ж, гражданочка Романова, вы родились, как говорится, в рубашке. Вот, держите — это мои рекомендации, у вас, к счастью, нет ни сотрясения мозга, ни переломов, отделались потерей сознания, шоком и парочкой крупных ссадин. Эта мазь поможет избавиться от отёков и безобразных гематом. Вскоре сможете забыть про этот неприятный случай. — Спасибо. Образовавшуюся тишину нарушил ритмичный громкий стук. Звук раздаётся слишком близко, слишком в голове, отчего я вздрагиваю, мгновенно почувствовав пульсирующий дискомфорт в собственном теле. В дверном проёме уже стоит Максим Сергеевич, хмуро осматривая меня, а после — бесстрастно мазнув по анфасу доктора. — Можно войти? — Да. — Нет. Чёрт. Почему он? Почему всегда он? Достал. До тошноты, до скрежета зубов, до аллергии, до злоебучих слёз. Разве так себя ведут директора? Разве так ведут себя солидные мужчины? Лезут в чужие дела? Лезут в чужие жизни? В жизни простых смертных девок? А потом хмурятся и осуждающе смотрят? Ненавижу. Кто я тебе, а? Кто ты мне? Почему пришёл? Разве не ты парой часов ранее унижал меня? Разве не ты втаптывал в грязь? Разве не от тебя я выбежала, желая исчезнуть? Разве не ты касался меня — так грубо, дико, так недопустимо умело? — Вы можете забрать её, Максим Сергеевич, — спокойно изрекает доктор, давая бумаги под расписку. — Что? — Я сам объясню. — Объяснишь что? — чеканя каждое слово, осведомляюсь я, неожиданно отметив про себя, что мелко дрожу от его голоса, от его присутствия, от его запаха, от его привычки смотреть слегка исподлобья, хищно щуриться. Мало было ему пощёчины, надо было заехать посильнее, прямо по… Что было бы, если я не сбежала? Что было бы, если осталась? Разрешила бы продолжить? Упрямо проигнорировала бы ускоренное сердцебиение, которое ломало ребра? Надоедливые стороны в сторону. Отвечала бы на его мягкие, но такие властные губы? Пробовала его на вкус, вкус ментола, вкус горького шоколада и кофе? Вдыхала бы этот крышесносный «Лакост» с примесью его собственного тела? Зарылась бы руками в его волосы на затылке, оттянула бы их, вслушиваясь в грозное рычание? Я бы плавилась в его свинцовых глазах? Приняла бы во влажные объятия? — Ты едешь со мной. — Ни. За. Что, — рывком сорвав одеяло, я уставилась на оголенные огромные фиолетово-синие кровоподтёки, «украшающие» мои ноги почти на пятьдесят процентов. — Шикарно! — Стиснуть зубы, титаническими усилиями подавлять стоны боли. Я не подарю ему этого, никакой форы, не сегодня, мальчик мой. — Больница связалась с твоим отцом, который, как оказалось, за границей. В Лондоне, если быть совсем точным. Эта встреча, должно быть, очень важная, поэтому он не смог немедленно вернуться в Россию. У тебя нет других опекунов, поэтому следующие два дня ты будешь под моим непосредственным присмотром. Всё ясно? — Ясно. — Что? — Почему стало так тесно? Где место? — Я останусь у Тины. — Нет, ты не останешься у Филоновой. Ты останешься со мной, потому что я пообещал твоему отцу. — А меня никто не спросил, да? Остаться на двое суток с человеком, который чуть не изнасиловал меня на столе в собственном кабинете, и где? В школе? Страшно подумать, что будет в личных апартаментах. Ты думаешь, узнав об этом, мой отец обрадуется? Я никуда с тобой не поеду, не мечтай! — Ты в доли секунды сокращаешь любое расстояние между нами, практически подлетаешь ко мне, окутывая собой, подавляя на всех фронтах, дышишь на мои веки, еле сдержанно, твои пальцы холодные, цепкие, но безвредные. Удерживаешь мой взгляд, едва нависнув. Почему ноги отказываются держать меня в вертикальном положении? Почему на такое способен только ты? Почему я чувствую себя грёбанной героиней этих нелогичных фильмов про любовь? Почему Максим? — То, что было между нами, — ошибка. Неправильно преподанный урок. Я был зол, возможно, даже потерял контроль, поддавшись минутной слабости, но этого больше никогда не повторится, и, знаешь, почему? Потому что я не падок на такой тип женщин, как ты. На вульгарных в своих попытках быть умнее всех, быть лучше, казаться той, кем не являешься, меня совершенно не привлекают глупые девицы, мечтающие о властных принцах, съехавших мазохистах, в голове которых генератор лжи, легкодоступные, с грязным, пусть и весьма привлекательным ротиком. Неважно, что было в твоём прошлом — это дерьмо только твоё, я говорю о тебе теперешней. Понимаешь? Поэтому ты сейчас спокойно оденешься и поедешь со мной, обещаю, что больше никогда не позволю себе опуститься до того, чтобы касаться тебя. — Я… — Умерла? Больно. Холодно. Ничтожно. Уничтожающе. Смертельно. Такое вообще возможно? Это нечто нереальное. Откуда это незыблемое чувство собственного сокрушения? Эй, я, что, плачу? Почему я плачу? Из-за слов, которые не заслужила? Я падаю? Мне нужна опора. Впиваюсь в его одежду, совершенно неосознанно. Задыхаюсь. Мне не хватает вдоха, чтобы окислить клетки организма. Зацепил? Нет. Он застрелил меня. Секундой раньше. Выстрелом в упор. Глотни. Глотни этот чёртов ком, Кэтрин, давай! Ты сможешь. Ты всегда могла. Ты переживёшь и его, ты тоже переживёшь. Он въелся под кожу. Достал за две встречи. Достал, придушил, затоптал, а после сделал вид, что сам пострадал в этом. Любовь с первого взгляда? Это глупое оправдание романтиков. Заинтересовал как красивый мужчина? Любую нимфетку, но не меня. Тогда почему, директор, почему вы так засели в душу? Ирония. Я знаю ответ на этот вопрос, но так усердно не хочу этого признавать. Я расчленю это чувство в себе, я его утоплю, изрежу, истопчу, сожгу, вырву заживо. А после станцую на её могиле. — Ты мерзок. — На твои пальцы стекают мои солёные дорожки, я очень надеюсь, что они настолько горячие, что обжигают тебя. Причиняют, хоть что-то. — Ты настолько жалок, что это не передать словами, Максим, это не передать словами. Мне кажется, ты сломал мои ребра. Но это лишь кажется. Обида говорит во мне, немного задетая гордость, а ещё слабая женщина, которая изредка требует сильное плечо. Но она со временем тоже сдохнет, как сдохли те, что были до.  Мне хватает сил улыбнуться ему, хватает сил не разорвать зрительный контакт, упиться его расширенными глазами, хватает сил, чтобы вырвать подбородок, чтобы отшатнуться, шмыгнуть носом и вытереть раскрасневшееся лицо. — Романова… — Не начинай. Ты всё портишь. — Просто давай переживём эти два дня, хорошо? Я тебе противна, понимаю, постараюсь не причинять сильного дискомфорта. Мне жаль, что так вышло и что тебе приходится это терпеть. — Романова… — Нет. Не говори. — Мне очень хочется спать. — Плакать. Навзрыд. Курить. Заставить гореть свои лёгкие. Забыть. Всё. Напрочь. Ты услышал меня, замолчал. Спасибо. Всю дорогу к тебе домой мы методично молчали, поглощённые каждый своими мыслями. Дрожь больше не беспокоила меня, как и боль, только холод и опустошённость. Оставленная чужим. И этому нет оправдания. Как я смогла впустить тебя? Не ясно. Неважно. Уже неважно. Ты показал мне квартиру, вручил свою футболку и ключи, хлопнул дверью, ушёл. Внизу раздался рёв двигателя, твоей иномарки, уехал, так и не проронив слова. Я обещала Филоновой не курить, но нашла твой блок и выкурила почти пачку. Прости меня, мой ангел, что не расскажу о своём новом грехе. О том, что долго кричала в белоснежную подушку, которая пахла им. И долго стояла под душем, рыдая как ненормальная. Впрочем, я никогда не была нормальная. А после легла спать. В чистой футболке на все три или четыре размера больше чем я сама. Я уснула, чтобы снова увидеть твою улыбку, мам.