Кто сверху?

Засвети же свечу на краю темноты. Я увидеть хочу то, что чувствуешь ты. Бродский

Эта девочка чуть не убила себя. Это чуть не убило меня. Неужели она могла умереть? Моя маленькая игра? Совершенно точно могла. Я ощутил это столь остро… В доли секунды, в одночасье, в замедленной съёмке, машина, она, звуки, стихнувшие на заднем плане, бессознательное парящее тело. Всё внутри вдруг онемело. Перестало дышать. Птицы перестали кричать. Это ужас. Всепоглощающий. Сметающий мои душевные дамбы, глубоко, прямо с мясом, с корнем. Безвозвратно. Это не высказать вслух. Словно бушующий пожар во мне за минуту потух. Мгновение назад она была в моих руках, дрожащая, податливая, мягкая, бесконечно моя, всецело принадлежащая, под тотальным контролем. Я мог сделать всё, решительно всё, мог приказать стать моей, возжелать этого и получить. Верь мне, милая, ты бы непременно стала «моей». Нет, не сразу, со временем. Стала бы послушной, пушистой, требующей исключительно моей ласки, живущая из-за меня, ради меня, со мной. Да, возможно, я психопат, но ты, ты мой губящий препарат. Твои губы в мелких трещинках, покусанные, сочащиеся непонятной сладостью, мучительно неповторимые, как на картине Да Винчи, чёрт, ты моя персональная Мона Лиза. Я, как больной, помню запах твоего тела, ощущения соприкосновений с упругой молочной кожей, дурманящей, отнюдь не самый глупый рассудок. Я собственник, считай, кровожаден, жаждущий тебя, чёртов съехавший Парфюмер. Ты моя Библия, а я твой падший. Ты другая, знаешь? Кричащая. И это надо прекратить. Нет. Это необходимо. Ты всего лишь сделка. Живой проект. Я бизнесмен. Ты безнадёжный тендер, которому подарили второй шанс, которого пожалели. Кто я тебе? А ты? Кто ты мне? Ещё одно будущее разочарование. Ещё одна кукла с милым лицом, без доверия. Никаких серьёзных намерений, лишь дрессировка. Ты не заставишь ждать, страдать, любить, не сумеешь. Ты ничто. Ты пепел, не пожар. Ты дым от докуренных сигар. Ты не картина, всего лишь краска, ты не актер, очередная маска. Ты никто, не нужна. Лишняя. Мне забыть тебя ничего не стоит. Любая с красивым телом мысли о тебе с лихвой кроет. Твои слёзы не боль — это соль и вода. Не заметил, как доехал в собственный отель-ресторан. Не заметил, как выкурил всю пачку, не заметил, как горчит во рту, не заметил, как ты подобралась слишком близко, я всё это дерьмо не заметил. И это раздражает. Злит. Это бесит. Ты бесишь. Екатерина Романова. Мою мать тоже звали Екатерина, и я ненавижу каждую букву этого имени, каждый звук и любую его вариацию. Впрочем, я преувеличил, говоря «мать». Правда в том, что эта женщина выносила и родила меня, преследуя лишь одну цель. Цель… Скинуть с себя оковы дешевизны, стереть клеймо нищеты. Чёрт. Она воспользовалась мною, как дышащей путёвкой в лучший Мир, в другую реальность, в коей ей не посчастливилось уродиться самой. Эдакий золотой ключик от дверей в прогнивший Мир роскоши, богатства и пластмассовых людей. Создан, как самая прочная цепь, чтобы привязать к себе свободолюбивого бизнесмена Царёва Сергея. — Скучаешь? — Мне не нравятся рыжие, но мне нравится твоё короткое чёрное платье, девочка. Мне нравятся твои ноги, которые скользят по моим, мне нравится, как ты садишься сверху. Без преград, без лишних предисловий. Мне нравится, как недвусмысленно ты мне улыбаешься, мне это нравится. Мне нравится, как предвкушение плещется на дне твоих карих глаз, мне нравится, как ты облизываешь губы, мне нравится, что ты готова обнажиться. — Как тебя зовут? — Нет, не тешь надежд, я не запомню, мне просто нужно знать, что… — Настя, —…не Катя. Анастасия, ты не против раздеться для меня? Не отвечай, не надо. Локация меняется быстро, сразу после немого «да». Беда. Твоя тонкая рука толкает меня в пустую кабинку туалета, за спиной щёлкает замок дверцы, давая «старт» твоим нетерпеливым движениям. Чистое наваждение. Длинные пальцы настойчиво оглаживают ткань моих брюк, с отработанной скоростью избавляясь от преград в виде кожаного ремня и застёгнутой ширинки, выдыхаешь, захлебнувшись в восторге передо мной, на острых коленках. Тебе нравится он? Тебе нравится размер? Тебе нравлюсь я? Мне нравится твой рот. Твой умелый язык, круговые движения по головке, три, два, один, снова по стволу, не заставляй меня задавать темп, ты ведь опытна, не разочаровывай меня. Сжимаешь мои бедра, вбирая то половину, то до конца, то царапнув зубами, то зализав. Не обходя без внимания каждую венку. Тебе нравится моя конфетка? Мой леденец? А вкус? Мне нравится, как ты глотаешь, хищно облизнувшись. Анастасия, я не поцелую тебя, прости. Нет, не льсти, обернись. Нагнись, раздвинь колени. Мне не нужны твои громкие стоны и отрывки собственного имени. Мне нужно твоё тело, податливое. «Ты мерзок». Да. Возможно. Катя. Катенька, Катрин. Два дня, две ночи, а ты во мне глубоко очень-очень. И это несносно. Не просто. Внутри, прямо на дне засела, как ты, сука, так посмела? Разжечь эту войну, в которой тону. И я не вижу ни краёв, ни спасательных кругов, буёв, до которых стоит доплыть. Нет. Я на это не соглашался. Я этого не хотел, не нуждался. Везде, повсюду ты. Это сносит крышу, путает мысли, это рушит меня. Ты. Ты. Ещё раз ты. И даже этот чёртов морозный кислород пахнет тобою, я болен, едва ли это скрою. Я не стану пленником, не мечтай. Я сломаю этот сценарий, этот чёртов наигранный рай. Вдавив педаль газа в пол, держу путь к твоим недоверчивым небесным глазам, вечно грубым, колким, к мучительно далёким от меня. Я вернулся домой, тихо, едва слышно, разулся, бесшумно, чтобы не спугнуть тебя, другую. Обнажённую, словно электрод, опасную. Коснуться, почувствовать разряд. Нет, просто наблюдать. За тобой. Сидящую в моём кабинете, в моей одежде, с моей сигаретой во рту, небрежные волосы сотканы в безобразный хаос на макушке, хрупкие руки обхватили мою любимую гитару, тактично цепляя струны, слегка небрежно, напевая что-то на ломаном французском с этой сексуальной хрипотцой. Женской. Ты остановилась, вдохнув во все лёгкие, покосившись на меня, непрошенного гостя. — Прости, помешал? — Твой равнодушный взгляд ломает ребра. — Ты пахнешь… — Замолкаешь, не в силах подобрать нужное слово, а я уже напрягся, уже нашёл самые больные слова, чтобы защититься. Нет. Чтобы зацепить тебя, чтобы запомниться. — Забудь. Ты возвращаешь своё внимание гитаре, словно меня здесь нет, словно здесь только ты и тишина. Мне двадцать шесть, я бизнесмен, и ты моя сделка, ты тендер, которому подарили шанс, и я его выиграю. Почему? Потому, что хочу, потому, что эгоист, потому, что Царёв, который всегда побеждает. Без преувеличений. — Скажи, мне интересно. Как я пахну? — Ты продолжаешь играть, бережно относясь к инструменту. Мне бы хотелось быть на его месте, но я пообещал. Себе. Тебе. Нам. Нам? — Ты пахнешь ложью, пахнешь чужим телом, ты пахнешь похотью и грязной ночью. Это нечестно, Максим, быть таким. Быть мужчиной, который умело манипулирует женскими слабостями, а после втаптывать их в грязь — это совсем несправедливо, — она прикрывает глаза, грустно улыбнувшись. Ненормальная. «Сложный подросток». «Испорченный ребенок». «Сильная женщина». — Но справедливо то, что ты скоро станешь безликим, таким же, как и те безымянные дамы, если, конечно же, ещё не стал. Это будет равноценным обменом. Эти корыстные отношения, бесконечные пользовательские намерения… Чем чаще ты в них ныряешь, тем сложнее отмываться. Ты так не считаешь? Вот-вот, близок час, когда ты не сможешь просто любить, ни за что, любить её не за тело, не за аромат, не за голос или цвет глаз. За чашку кофе утром, за то, что купила твои любимые сладости, за то, что не переключила чёртов футбол и укрыла пледом, когда ты заработался. Не сможешь, — выдыхаешь густой сигаретный дым в моём направлении, затушив бычок слишком сильно, буквально размазав по пепельнице. — Моральный инвалид. Когда это случится, сможешь ли ты повторить те слова, брошенные в палате? Я не отвечу, развернусь и уйду. Устал. Мне нужен душ, мне нужно смыть следы чужого тела, мне надо смыть её слова. Мне нужен сон и… Она права. Она, блять, права… Екатерина Романова. Я ненавидел тебя ещё до встречи, послушай, ты была, есть и будешь ненужной проблемой для меня, девочка, ты ещё одна формальность, не более, ты всего лишь проект, который мне обеспечит неприкосновенность, разменная монета для отца, спасти тебя не удастся, а вот усмирить — да. Сломать, чтобы более не доставляла проблем. Перевоспитать, ввести новую систему, научить покоряться. Скажу молчать - будешь молчать, скажу не дышать — не станешь, скажу умереть — умрёшь. Предрешено. Давно. — Ты всего лишь моя собачонка.