Кто сверху?

Боже, дай мне сил пережить этот день, и я сниму его вместе с кожей. ju1iet

Тик-так, тик-так, на часах пять-ноль-пять. Стрелки перед глазами прекратили движение. Головокружение. Мне в кровати давно тесно и душно, треклятая простыня оплела ноги шелковыми цепями, не давая покоя. Это снова со мной. Беспомощный хрип вырвался из горла, не подавленный. Отчаянный. Слишком громко, чтобы остаться незамеченным. Приступ. Он снова вторгся в меня, напоминая, кто я и кем являюсь. Расслабилась. И все мои тщетные попытки скрыться от прошлого бессмысленны. Глупая. Я падаю с кровати, кляня непослушное тело, не сумев словить вдох. Попытаться бороться с этой холодной дрожью, согреть себя — ничего не выходит; чёртовы лекарства в который раз вызвали противодействие. Снова. Рвота подкатила к самому горлу, постепенно удушая. Сжать зубы, плотнее губы и рукой, чтобы наверняка. Добежать до сортира, поднять крышку и выплюнуть чёртову отраву, извергнуть из собственного организма. Чёрт, Алина была права: расстаться с медикаментами будет адски сложно. Без этих злоебучих стабилизаторов мне придётся целоваться с белоснежным троном и спать с мисс ванной. Отвратительно. В дверь наперебой стучит кулак, сквозь слив воды слышен хриплый бархат, наполненный таким обманчивым беспокойством, таким желанным, таким ложным. Сложно. Это всё сложно. — Катя открой дверь, что с тобой? Что со мной? Припадок. Реакция на антидепрессант, который не даёт нервному психозу добраться до моего искалеченного мозга и выдрать всё живое, что осталось. Понимаешь? — Слышишь? Тебе плохо? Мне плохо. Очень. Помоги с этим кончить. Ха. Ни за что. Чёрт, нет, ты меня такой не увидишь. Не хочу, не с тобой. Мой личный ад. Мой личный враг. Настоящий. Встать, умыться. Улыбнуться. Открыть дверь, чтобы увидеть дымчатый взгляд твоих тёмно-серых, столь пронзительных, неповторимых глаз. Вот, что зацепило — эта чёртова пара притягательной стали. Сумасбродное желание лицезреть их на постоянной основе. Находящее. Ничего. Отпустит. Ты всего лишь симптом. Пройдёт. — Я могу тебе помочь? Серьёзно? Сейчас, как обычно, моё лицо смертельно бледное, будто я умерла и воскресла, глаза точно налиты омерзительным красным оттенком, потому, что я физически чувствовала, как ярко взрывается каждый тонкий капилляр, заполняя глазное яблоко. Губы, искривлённые в усмешке, потрескались, стали бесцветными, а привычка зарываться в волосы при этой дикой симфонии опустошения никуда не делась. Зубная паста перебила гнусный вкус, но такой отрады нет для памяти. Увы. — Катя? Не зови, не зови! — Всё хорошо, всё прошло, — сипло, неубедительно, лживо. — Ты дрожишь. — Я знаю. Не тяни ладони, не надо, не надо этого тепла. «Я больше не притронусь к тебе». — Не трогай меня. — Не смотри. Какая я раздолбанная. Сломанная. Склеенная. Ошибка. Сотри. Вычеркни. — Не смей. — Убери. Руки убери. — Хватит. — Ты сковал мои запястья, припечатав к стене. — Слушай внимательно, Романова, Геннадий Анатольевич вполне доходчиво попросил «присмотреть» за его единственной дочерью, пока сам не доберётся и не позаботится о тебе. Поэтому не подставляй меня своими выходками. Всё, что я делаю — необходимо, — режешь без ножа этим низким голосом сквозь зубы. Это ранит; чем ближе ты, тем сильнее влияние, тем глубже порезы. Мне бы взвыть утробно, что рядом с тобой, дышать не удобно. Но. Этому нет оправдания. Возможно, я больна. Да, определённо больна. Выпита судьбой до дна. Не знаю, чья вина. Это невозможно. Страшно. Невыносимо страшно. Остаться такой. Еле дышащей. Прости меня, ладно? Я не знаю почему, не знаю, зачем, по какой дьявольской причине я решила сделать то, что сделала, но именно это было необходимо. Для меня, во всяком случае, в этом немом кошмаре, в этой глухой нирване, омуте, в котором сама с головой. Поцеловать тебя. Так, как способна только я и только тебя, тебя, тебя. Глубоко. Сокрушённо. Просто дай мне смысл, опору, не отталкивай, не бросай, не роняй. Поймай. Согрей. Утешь. Дай почувствовать. Максим. Дай мне себя. — Что ты делаешь со мной? Не спрашивай. Не знаю. Просто целуй меня, целуй жадно, напористо, чтобы желала воздуха, больше воздуха. Сминай губы, кусай, проси прощения этими мимолётными мазками о мои ранки. Задерживайся зубами на нижней, ласкай язык, чтобы дыхание одно. Впритык. — Чёрт. Ёрзать по стенке, царапать руки, коленки не держат, зачем эти муки? Продолжать зарываться в твои волосы, немного грубо, рефлекторно обнять бёдра ногами, не знать, не понимать, где начался ты, где закончилась я. — Пожалуйста, — прошу. — Пожалуйста, Максим.  Мне мало тебя. И ты рычишь, внемля просьбе, овладев мои ртом, откинув все вопросы на потом. Не думать ни о чём таком — только о твоём теплом теле, о теле, которое сейчас так важно. Влажно. Внизу так влажно. Секс на грани. В объятиях пламени. Секс отчаянья. Со вкусом горько-сладкой нужды. Ты. Я. Мы одни. Когда ты сдался, взяв меня на руки, на ощупь добравшись в свою комнату, я была счастлива. Впервые за долгие годы совершенно счастлива. Опуститься на ещё не остывшие простыни с твоим ароматом, пропитанным до основания. Мания. На этот запах. Словно я голодная. Оторванная. От этой реальности. Уверенная только в этом моменте, только в этой близости, только в твоих губах. Которые движутся по скулам, щекам, по шее, к ногам. Царапаешь зубами мои ключицы, содрав свою же футболку, нетерпеливо. Твои ладони, не грубые, совсем не шершавые, нежно сжатые на моей груди. О Господи. Это не мой голос, не мой стон, от стен отбитый. Я чувствую остро, как вторая двигается по стану вниз, раздвигая колени, трепетно опустившись на тонкую ткань. — Блять, моя девочка, прости. Не нужно лишних слов, дополнительных надежд, окрыляющих. Не нужно прелюдий, не нужно этих аккуратных пальцев внутри меня, не нужно осуществлять мечты принцессы, которой давно нет. Я другая. Иная. Потусторонняя. Секунда холода и звук открывающейся упаковки. Сними себя с предохранителя, хватит играть, ходить по чёртовым кругам. — Ты… — Девственница? Не отвечу. Прости. — Пожалуйста, сейчас. Либо ты во мне, либо я во тьме. Толчок, сцепленные зубы, твоя ругань. Боль до корней волос. Закрыть глаза, задержать дыхание, сильнее сжать твои плечи, не шевелиться, какой же ты, чёрт подери, большой. — Всё хорошо, — хрипло, уверенно, ну же, выдохни, Кэт, выдохни. Заставь его поверить. — Очень болит? — шепчешь, упёрто держа себя на весу. Другой. Ты другой, не такой, каким хочешь казаться. Остаться, мне бы хотелось остаться. С тобой. Чтобы быть на месте другой — та, что будет рядом. Но это без оснований, без правил. Без оправданий. Три дня. Мы знакомы три дня. Но я искала тебя вечность. Так долго ждала. Это то, чего я хотела, это то, в чём нуждалась, не стоит делать такое лицо, не смотри так, я не виню, не сужу, не жалею. Вовсе нет. Качнуть бедрами, чтобы снова почувствовать насколько я ничтожна перед тобой. Насколько мала. Насколько могу быть зависима. Помешана. Ты больше, чем я могу пожелать, заполняешь меня всю, до краёв. Ты хрипишь, сдерживая себя, не давая темп. Терпеливый. Стойкий. Удивительный. — Неисправимая. Да. Даже под тобой. Широкая ладонь ложится под поясницу, мягко прижимая к горячему торсу; твои толчки — вовсе не толчки, лишь мягкие скольжения. И мне не было когда-либо так хорошо. Этот узел внизу благоволил всем твоим движениям. Вдохи переросли в стоны наслаждения, феноменальное умение манипулировать моим нутром. Сжигать меня своим костром. Словно ведьму. Рваный ритм выбивает кислород из легких, но я не смею отводить глаза. От тебя. От этих горящих серых, почти прозрачных. Ты пульсируешь внутри, я чувствую. Это особенное «Катя» на уровне губ — и бежать некуда, лучше остаться. Разбиться, чтобы собраться. Под пальцами каменеют твои мышцы, и царапать твою спину почти невозможно. Я содрогаюсь — и ты за мною. Выдохлась. Переродилась. Ты хочешь что-то сказать, но лишь хмуришься, убирая влажные пряди, прилипшие к моей шее. Твои следы уже алеют, видишь? Задержал дыхание, а я вижу, как меняешься. Не надо, прошу, не надо. Ещё немного. Останься со мной ещё немного. Разворачиваюсь, игнорируя твой взгляд, такой цепкий. Обнажённая. Бесцеремонно натягиваю твою футболку, плюхаясь обратно. Рядом. Закинуть на бок ногу, голову на грудь, удобно устроившись. Всё-таки ты огромен. В два раза больше меня. — Я завтра в школу не иду. Спокойной ночи, — шмыгаю носом, буднично оповестив мужчину, всё ещё не замечающего этот прожигающий взгляд. — Неужели? С какого это перепугу? Я усмехаюсь, подняв голову, уперев свой подбородок в сильное плечо. Смотрю хитро, вкушая его секундное удивление. — Меня машина сбила, — жалуюсь, ещё сильнее расплываясь в улыбке. — А ещё, — вкрадчиво, с прищуром, — я плохо себя чувствую, горло болит, видишь? Кхе-кхе. Красивые брови ползут на лоб, и я уже не могу успокоить хохот, который вырывается, вылившись в бурный смех. — Домашнюю работу всё равно сделаешь, — протягивает Максим, издеваясь. — Ещё чего! — дуюсь я. — Либо домашнее задание, либо домашняя уборка, — продолжает мой директор, сильнее прижимая меня к себе. — Садист, — бурчу, зевнув, невзначай нагнувшись к его изумительным губам. — Директор, просто директор, — насмехаться вздумал? — Ах так?! Ну вот тебе! — выкрикиваю я, беспощадно щипнув мужчину за сосок. Чёрт, все мужчины способны на этот ультразвук или мой — особенный? Мой. Звучит офигительно. Мой Максим. Идеально. Было. Пока увесистый шлепок не настиг мое полупопие. Взвыв оскорблённым зверьком, я начинаю ныть ему в изгиб шеи, проклиная его силу и несправедливость нашего положения. На что он беспечно усмехается этой сексуальной улыбкой плохого мальчика. — Спи, чудовище. Ты невозможен. Орёшь, обижаешь, отталкиваешь. А потом утешаешь, даёшь надежду, делаешь, когда прошу, целомудренно целуешь в макушку и гладишь ягодицу, которую сам «наказал». «Моя девочка», — говорил. Я хочу слышать это после, долго-долго, всегда-всегда. Так я думала тогда. Дура. Если бы ты только знала, что за человек перед тобой, в чьих руках ты засыпаешь, ты бы выбрала другой путь, ты бы предпочла задохнуться в боли.