Кто сверху?

Человек очень легко становится мразью. Это — страшно. Но ещё страшнее — мразь, она человеком уже не станет никогда. Аль Пачино.

***

Вторгаться в её податливое тело, ощущать горячую тесноту внутри, которая так блаженно обволакивает, плавиться под сумасбродной температурой наших тел, ловить её вдохи, ловить её стоны, ловить себя на слабости пред ней. Я хотел этого. Фанатически. В первый же день возжелал её страстно. Страшно. Её. И получил. Так легко, так просто. Без погонь, без борьбы, не играясь. Без интриг. Я согласился на её немое предложение. На её «пожалуйста». Повёлся, как мальчишка. Она просто пришла и раскрыла объятия. В которых посмел утонуть. Расслабиться? Да, расслабиться. Я взял. Воспользовался. Стал первым. Первым для неё, первым с ней, первым во всём. Я клеймил её своим почерком. Равнодушно. Без зазрения совести, которой давно нет. И чёрт бы его побрал, пора бы остыть, выбросить из рассудка, облегчённо выдохнуть, обрадоваться, что не надо больше потрошить собственный мозг в поиске безупречных планов по завоеванию молодого тела. Не надо просчитывать ходы к её душе. Вот она, нагая и передо мной. В моей власти. И этого я тоже хотел. Дьявол. Тогда чём дело, Царёв? Ответь мне, блять, в чём дело? Откуда эта слабость? Откуда чёртова неуверенность? Почему холод в жилах? Почему куришь без пауз? Задаёшь эти вопросы пустоте и самому себе? Разве это ты? Разве тебе это пристало? Почему тебе кажется, что это не твоя победа, а её потребность? Почему этот секс встал поперёк твоего горла, не давая дышать? Почему зверь в тебе стал тщедушным? Где его мощь? Где сила? Почему? На часах 8:00, и я убил три часа жизни, отдав их сокрушительному самобичеванию, сидя перед распахнутым окном в одних спортивных штанах. Волосы влажные, одинокие капельки падают на спину, а я уже чувствую, как под кожу пробирается простуда. Бесит. Это состояние, которое не объяснить словами, эти несносные потоки вопросов, с главным в центре «почему она?» и это что за чушь? Ненавижу. — О Боже, ты идиот? — по-прежнему этот по-женски хриплый голос у такой маленькой девочки раздаётся за моей спиной. Знаешь, от него мурашки вверх по хребту. Я не оборачиваюсь, видя тебя в отражении, милая, до черта милая. Сонная, со спутанными волосами, моя майка тонкая, висит на тебе безразмерно, и всё равно вижу следы собственного художества. Многочисленные оттенки розового. Шея, ключицы, грудь, плечи, даже на бёдрах, рядом с синяками, от моих пальцев. Как сильно я тебя сжимал? Как ненасытно? Моя чувствительная. Шуршишь, шлёпаешь босыми ногами по паркету, надвигаясь стремительно, будто подлетаешь. Я чувствую, как гулко бьётся твоё сердце, даже вижу, как румянец покрыл твои щёки. Господи, дай мне сил, дай мне сил не наброситься на неё снова. Вздрагиваю, когда ты окутываешь меня тёплым одеялом, которое сняла со своего тела, оно пахнет тобой, оно пахнет дикой свободой, оттого такой востребованной, оттого такой тёплой. Это удобно. Быть такой. Доступно-недоступной. Не моей, всё ещё не моей. Это поправимо, веришь? Я исправлю это. Прикрываю глаза. Блаженно. Длинные пальцы перебирают мои волосы, и мне не хочется, слышишь, не хочется думать, что это реально. Только не банальные бульварные романы о сказочной любви, только не эти идеальные отношения, такого не бывает. Мужчины изменяют, женщины падкие на деньги, не больше, не меньше — вот это жизнь. Всё продается, всё покупается. Не придумывай себе лишнего, девочка, не стоит. — Заболеешь. Ты так недовольна этим фактом? Глупая. Это заставляет меня дышать поверхностно, дышать резче, быстрее и заставлять тебя повторять за мной. Возбуждает. Контраст между твоими взрослыми омутами глаз и этой по-детски наивной интонацией. Не могу, не могу отказать себе в этом наслаждении. Не могу отказать себе в тебе. Пока есть возможность, плевать, плевать, что будет дальше. Я даже знаю, как это случится, сотни раз видел эту сцену со второсортными актрисами. Брюнетки, блондинки, рыжие. Все они действовали по одному сценарию, не усложняя. В один день, возможно, очень скоро, задыхаясь, скажешь, что влюбилась до беспамятства в меня, такого нужного тебе, что с тобой это впервые, заплачешь, и эта треклятая тушь, именно она, расплывётся по щекам, болезненно красным, непременно бросишь в лицо, колкие, отнюдь не лестные слова, и, в принципе, это будет чистая правда, но мне, как и всегда, будет всё равно. Я уже остыну, вдоволь напившись тобой. Наслушавшись, будто бы ты — самый лучший трек месяца, который стоял на репите слишком долго. Но надоел до рвотного рефлекса. Но это потом. Всё потом. Сейчас ты. Твой аромат. Твои губы. Твой голос. Твои изгибы, твоя робость, невинность, которая сносит крышу. Мне надо поцеловать тебя, притянуть ближе, усадить на колени, задирая майку, невесомо рисовать подушечками пальцев на выступающих ребрах, наслаждаться, когда ты замираешь, прислушиваясь к своим чувствам. — Максим, — шепчешь. — Что ты делаешь? — Проверяю домашнее задание, — «схожу с ума». — Не… Что? Нет, нет, нет. — Не надо… Не смей говорить мне это, не смей выгибаться под моими руками, покрываться мурашками, не смей подставляться под настойчивые губы и использовать этот тон. Не смей, сука, тереться о мой член, сдерживать интимный стон, который я ловлю собственным ртом. Не смей играть со мной, не смей. — Пожалуйста, не надо. «Не надо» упираться маленькими кулаками в мою грудь, «не надо» отталкивать, «не надо» делать вид, что мы чужие, «не надо» убегать от моего поцелуя, «не надо» закрываться. — Я не такая. Дьявол! Не говори это! — Что? — я физически чувствую, как грани между нами стираются, твоими руками родная, твоими стараниями. — «Не такая»? — не узнавать свой голос, в который раз, браво, Катя, браво, твоя феноменальная способность вызывать во мне ярость, разрывающий гнев, остаётся лишь пасть ниц к твоим ногам и снять шляпу. — Не «какая», Романова? Ты хочешь встать с моих колен? Да, девочка? Хочешь отстраниться? Ты вспомнила, что я отвратителен тебе? Что не похож на принца? Так? Больше не интересую? Вдруг я стал тем монстром, который был до? Не под ним ли ты вчера стонала? Не его спину царапала? Не его торс крепко сжимала? А? — Говори! Сжимать тонкие руки, не рассчитывать силу, не брать во внимание твою гримасу. Недостаточно, я хочу больше, больше боли для тебя, моя маленькая лживая сука. Таких, как ты, я ел на завтрак, понимаешь? Это разные весовые категории. Очнись! Встряхнуть тебя сильнее, резче, не боясь наткнуться на эти холодные голубые, прожигающие насквозь. Что, зацепило это бессилие? Да? — Я не твоя шлюха! — рычишь, негодуя, почти праведно, нависая, будто бы имеешь на это право, будто бы ты — что-то, но ты — ничто. Для меня нет. Ты права, всецело права, ты все ещё не моя шлюха, но этот нюанс не отменяет самого факта. Ты будешь моей. Ты уже была. Отступать некуда, мы сожгли мосты, сожгли пути отступления. Моя грудь вздымается, вибрирует от смеха, от стеклянного, совсем неживого, от которого ты морщишься. Тесно. — Неужели? — Да. — Когда собака отказывается от хозяина, она становится бездомной, ничьей, общей. Бери — не хочу, впрочем — это твоё право, — я, честно, теряюсь, когда в моих руках ты перестаёшь дрожать, когда прикрываешь глаза, выравнивая сорванное дыхание, дёргаешь руки на себя, будто бы ужаленная, прочь от меня. Я, честно, удивился, когда мой пыл пустился по ветру, стоило тебе спустить босые ноги на паркет. И молчишь. Тяжело молчишь, давя на рассудок. — Мне плевать, что ты думаешь, Максим. Это был секс. Одноразовый. Спонтанный. Необдуманный. Прости, ладно? Что нарушила слово, что разрешила себе вольность, прости, что тебе пришлось потакать мне, хоть я тебе и противна. И спасибо, что сделал это на, хм, высшем уровне? — ты стоишь спиной, я не могу увидеть твоих глаз, и это гложет. Что в них, Катрин, что в глубине твоего неба? — Не заставляй меня объяснять, почему, просто поверь, что на тот момент ясности в моём сознании было не больше, чем одежды, — выдыхаешь, так и не показав мне своего лица. — Я застелю постель после того, как приму душ, — не вопрос, констатация. — Какую ты любишь кухню? Итальянскую, японскую? Я схожу в ресторан по соседству, куплю поесть, — развернись ко мне милая, разреши увидеть тебя снова, разреши прикоснуться. — Русскую, лучше купи продуктов, и я приготовлю самую вкусную яичницу в мире. К примеру, глазунью с хрустящей корочкой? — Ровный голос, ровная осанка и ты, отчужденная. — Обернись? — Нет. — Плачешь? — Не дождешься, — она улыбается, смотря остывшими синими в меня. Своими чужими синими. И в них ничего — лишь убийственная гладь. Которая замораживает всю ярость, рокочущую во мне. Так ненамеренно уверенно осадить меня. Неосознанно. Бред. Моя фантазия, не более. Передёрнув хрупкими плечами, ты будто скидываешь мой цепкий взгляд, удаляясь в ванную. Игнорируя меня. Мои слова. Будто бы не было ничего, будто бы не слышала. Неужели? Нет. Чёрт, нет. Я не могу ошибаться, я просто не умею ошибаться. Мне нужно уйти. Да. Мне надо отвлечься. Мне надо подумать наедине. Без этих давящих стен. Без её присутствия. Дверь щелкнула за спиной, а я, кажется, забыл телефон. End Pov Max Pov Kate Душ. Холодная вода и горячие мысли о тебе. Парадоксально. Ты просто не можешь, слышишь, Царёв, не умеешь не рушить всё. Не можешь не причинять боль своими ядовитыми словами, незаслуженными выводами, этими презренными речами и отливом серебряных глаз. Мразь. Какая ты мразь, называть меня шлюхой, меня — подстилкой! За что? А? Лишь потому, что нуждалась? Да что ты знаешь про это? Что ты знаешь о бессилии? Что ты знаешь про отчаянье?! Сука! Злость берёт верх, и я в третий раз демонстрирую идеальный правый хук мраморной плитке. Рука болит, но это мелочь в сравнении с тем, что делают твои выпады с моим сознанием. Ты — чёртово наказание. Кукловод. Манипулятор. Гребанный альфа-самец, над кем ты решил доминировать? Не ту выбрал. Не на ту напал. Кого угодно используй, учи, перевоспитывай, кого угодно, но не меня. Ублюдок. Садист. Псих. Если я собака, если я дворняга, никому не нужная, всеми отвергнутая, то ладно! Ладно! Только я не Хатико, мне не нужен хозяин. Я чёртова кошка — сама себе господин. А ты? Ты среди толпы один! Вот и всё. Вот и разница меж нами. Чёрт. У меня нет права противоречить тебе, нет права уйти, у меня даже своей одежды нет, чтобы свалить отсюда хоть на часок, ничего нет, даже твоего крошечного понимания. Только твоё мнимое снисхождение вперемешку с непонятными желаниями. И этот прискорбный клочок махровой ткани, именуемый полотенцем, слишком коротким, мать его, полотенцем. Ну же, бери же треклятую трубку, идиот, ты же не мог забыть телефон? Ну нет, ну не мог же, кто забывает сотовый дома, когда идёт в магазин? Блять. До ушей доходит звук вибрации, а я беспомощно стону, проклиная директора. Разбрасываться умными речами с утра он горазд, а не тормозить не мог. Дебил. Хорошо, Катрин, тебе нужна одна майка и одни штаны, не так уж и много, наверняка у него этого добра хоть отбавляй. Просто иди к его шкафу, открой и… Что это? Письма? Серьёзно? В этом веке всё ещё пишут от руки? Интересно, этот человек знает, что существует интернет? Впрочем, это интересно. Подло, нечестно, аморально, но интересно. Целая пачка. Может, это его возлюбленная? Или сестра? Друг? Чёрт, нет, Романова, успокойся, это личное. Чужое. Надёжно скрытое от посторонних глаз. Тайное и… там написано от мамы? Письма от матери Максима? Она… Что с ней? А ведь я… Я не знаю о нём ровным счётом ничего. Мы знакомы четвёртые сутки, у нас были грязные ссоры, словесные баталии, непонимания, нежный секс и… Мы всё равно чужие. Но он знает про мою клинику, а это уже даёт мне право прочесть хотя бы одно письмо. Одно единственное… От мамы. Как бы я хотела получить парочку таких от своей. Чтобы узнать, как её дела, как ей там на небесах, правда ли, что этот паскудный мир сконструировал Бог. Я бы задала ей миллион вопросов, а после написала бы много строчек про себя. Рассказала бы, как сложно жить без её улыбки и советов, без поддержки и без неё. Аккуратно достать лист, чтобы увидеть ровный, красивый почерк: «Привет, Максим. Я долго думала, как начать это первое, такое сложное предложение. Может, „Привет, сынок“ или „Привет, дорогой“, просто „Здравствуй“? Как твои дела? Как ты? Как успехи в школе? Как тебя принял класс? Никто не обижал? Учись прилежно и обходи хулиганов, они не достойны твоего внимания. Слушай учителей и папу, они помогут тебе идти в правильном направлении. Прошу, одевайся теплее, ладно? Уже зима, а в Москве наверняка холодно. Проси Татьяну Александровну делать твой любимый горячий чай с корицей и молоком. Родной мой, будь аккуратен, не сиди долго, старайся высыпаться. Кушай правильно, занимайся спортом, не смотри на тех, кто курит и пьёт, это ты всегда успеешь. Ох, тебе скоро 15, поэтому, не бойся, если вдруг влюбишься — это хорошо. Любовь — это самое ценное, что есть в этой жизни. Постарайся уберечь это чувство. Сыночек, мой лев, сможешь ли ты простить меня когда-то? Я знаю, что не должна, не смею, просить о таком, но наступит ли такой день для меня? Я пойму, если нет, но, очень прошу, не стоит ненавидеть. Когда-то ты обязательно поймёшь, почему так получилось, я верю в это. Люблю тебя. Мама» Я перечитывала это письмо снова и снова, закусывая до крови губу. Когда слезы скатились по щекам? Не заметила. Знаю только, что больно стало дышать. Больно стало жить. Это больше чем текст, это целый кусок души на пергаменте. Искренней. Утопленной в расставании. Истерзанной временем. Измученной бессилием. Я не плакала два года. А сейчас не могу остановиться. Мне хочется знать, что с ней случилось. Простил ли её Максим? Почему он должен её простить? Почему она писала ему это? Звонок в дверь выдернул меня из омута, столь оглушительного, что мне захотелось спать. Устала читая это, устала пропустив это через себя, пережив эти слова. В дверном проёме стоял Царев и… — Кострова? — Шок. Вырывали ли у вас почву из-под ног? Чувствовали ли вы себя абсолютно охуевшей? Знаете ли вы, каково это, встретить своего самого худшего врага, который смотрит на вас, как и раньше, лицемерно и свысока? — Ой-йо-йо-й, какие люди, малышка Романова, сколько лет сколько зим? Обнимемся? — её голос, по прежнему приторный, отдаёт фальшью и искушением. Она сучий змей из библейской притчи. — Не подходи ко мне, тварь. Человек, который подставил меня. Человек, который убил всё лучшее во мне. Человек, который подсадил меня на наркотики. Человек, который закрыл меня со своим пьяным братом в номере отеля, прекрасно зная, чем это закончится, в то время, когда моя мать умирала. Человек, который переспал с моим лучшим другом в то время, когда я вопрошала прощения на могиле матери, несмотря на адскую боль от побоев, оставленных по её вине. Человек, который отравлял моё существование, хотя хуже быть не могло. — Что происходит, вы знакомы, Дана? Дарина. Я бы убила её, если бы не отец, отловивший меня в клубе в тот злосчастный день. Убила бы собственными руками. — Ну, Царь, это длинная история. Наша Екатерина ещё не успела тебе поведать про это? Екатерина — я ненавижу, когда меня так называют и она это знает. Намеренно пропевая имя, слишком вычурно, даже для неё. — Расскажи ему, Китти, откуда мы знакомы. Раньше нас называли русскими сёстрами Олсен, помнишь? Ты всегда повторяла за мной, как сейчас, те же шмотки, те же привычки, те же мужчины. Ну как? Понравился Макс? Знаешь какой у него размер? Двадцать. Когда он мне вставляет, я забываю всё на свете. А ты? А я? А меня сейчас стошнит. Сёстры Олсен… Нет, мы никогда не были таковыми. Ты всегда была первой, лучшей, эксклюзивной, я же была твоей тенью. — Что? Ты… — он заметил мои слезы и письмо, судорожно сжатое в кулаке. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. — Ты читала это? Кострова на секунду перестала существовать для нас. Но это лишь на секунду, потому что в следующую… — Я… Пощёчина. Сильная. Хлёсткая. Звенящая. Она опрокинула меня на паркет, к ногам людей, нет, не людей вовсе. Пощёчина. Разрушительная. Ослепляющая. Бесповоротная. Твоя ошибка, Царёв. Твоя самая грандиозная ошибка. А ведь я только-только поверила, что ты другой, только-только решила, что ты человек, а ты, ты показал, насколько сильно мы оба ошибаемся.