Кто сверху?

Мы станем счастливее порознь.

— О Боже, Царёв! — настоящий голос Костровой был слегка прокурен, без лёгких неуловимых ноток, которые хотелось слышать и слушать. Он больше не казался завораживающим, тягучим и плавным. Больше не казался сказочным. В нём больше не было привлекательности. Такой голос хотелось оборвать, выключить, заткнуть. Чёрт, великая Дарина потеряла контроль над ситуацией. Такое вообще бывает? Упавший занавес. Скинутые маски. Стёртые роли. Она совершенно точно не хотела оказываться свидетелем, она не хотела быть причастной, она не хотела снова связываться со мной. Пусть она была труслива, словно шакал, но достаточно умна и осторожна, чтобы вновь идти против Романовых. Снова вступать в это дерьмо. Напугана. Тянет руки осторожно, пытается помочь, но мне не нужно, я не нуждаюсь. Не сломаюсь. От такого не сломаюсь. Ни тогда, ни сейчас, никогда. — Не трогай меня. Были драки, много боли, меня не раз избивали, пожалуй даже сильнее, но я всегда могла дать сдачи, я всегда знала, за что получила. А это… Я не знаю, за что меня наказали. И это убивает. Незнание. Мучает. Словно разлагает мой мозг изнутри. Встать, немного пошатываясь, подтереть кровь — ублюдок не рассчитал силы. Его вещи упорно не хотят оставаться на мне, сползая и скатываясь. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Мне просто надо уйти, подальше, на дольше. Забыть про него, утопить эти чувства поглубже, нет. Попробовать не утонуть самой — Я ничего не приобрела, Максим Сергеевич, — опять, опять и опять. Мы сближаемся и снова отталкиваемся, сдвигаемся, но неведомо, как возвращаясь за линию старта. Словно заряды меняются, словно мы чёртовы магниты. Словно неживые, словно не существуем. Это невозможно понять, невозможно разобраться. — Там их было много, а я опорочила своим вниманием только этот, — аккуратно, неспешно сгладить помятую бумагу, пригладить, сложить, как было. Только на белом папирусе теперь моя кровь и соль. Теперь на нём моя боль. — Искала одежду, нашла их и… Не удержалась. Почему я улыбаюсь? Не знаю. Но это приносит металлический вкус, родной, не забытый. — Честно, я не понимаю, почему тебе можно знать всё, а мне ничего. Ты ведь рылся в моём прошлом, а твоё, значит, особенное? Может, стоило попросить разрешения у твоих родителей? Может, тоже расстроиться? Разозлиться? Чтобы и тебе надо было лечиться? Как думаешь? Не отвечай. — Неважно. За это прости, я не должна была, всё же это личное. Аккуратно положить письмо на тумбочку, больше не сметь на неё смотреть. Больше не сметь о ней думать. Задавать вопросы себе о тебе. — Как и сказала, я ничего не приобрела, но и не потеряла. А вот ты, ты потерял кое-что важное. Мужчину, уважение, гордость. В себе. В моих глазах. В своём сознании. Живи теперь с этим, каждый миг вспоминая, как позволил себе унизить того, кто слабее. Поднять на девушку руку. Чувствуй себя ублюдком, Царёв. — Замолчи! — тебя трясёт. — Заткнись, блять! Катя! Не стоит, дорогой. — Заткнусь — и что?! Скажи?! Вернёшь время назад? Сделаем вид, что ничего не было? Было! Понял?! Сколько надо для одноразовых отношений? Два человека, одна ночь, сокрушающая ссора. Посмотри-ка, ничего не пропустили? Всё по плану? Когда заплакать? Когда уйти? Я забыла время. Чёрт. — Куда собралась? Спешно одеться, плевать, во что одета, плевать, на всё плевать, надо валить, надо бежать. — Домой. — Никуда ты не пойдешь, — ткань под ладонью рвётся с треском, стоит тебе сжать её в кулаке, а мне отступить. — Слушай сюда…  Достаточно. Наслушалась. Натерпелась. Натворила. Расхлебала. Хватит. Страх накатывает, укрывая с головой, но не оцепляет, лишь подталкивает. И я подчиняюсь, залепив обидчику точную, злую, звенящую пощёчину. — Не смей больше трогать меня, сука. Пройти мимо него, не задумываясь, что обута, что тряпье висит порванным клоком на плече, прямо в комнату, чтобы забрать телефон и портфель. Открыть окно. Чтобы забрать всё, что напомнит обо мне. О несостоявшихся «нас». Он не шелохнулся. Не стал орать. Опять. Не стал просить. Извинить. Не стал останавливать. Меня. Не стал смотреть вслед. Не удивлена. Не стал говорить, когда я мазнула презрительным взглядом по его щеке, самодовольно усмехнувшись. Хотелось бы стереть боль, только коснувшись. Но ты как всегда всё решил сам. — Теперь мы квиты. Удачи. Захлопнуть дверь. Громче, чтобы с эхом. Чтобы обрубать концы. Чтобы сжечь мосты. Вниз по лестнице в спешке, путаться в ногах. Зарываться пальцами в волосы. Не находить ответов. Мир остановился. Будто всё в пух и прах. Крах. Изначально всё это было обречено. Столь неправильно. Неправильно — правильно. Правильно находиться в твоих руках, правильно принимать твоё тепло, тебя в себя. Правильно чувствовать твои губы и ритм сердца, правильно ловить твоё сопение во сне, хранить спокойствие. Правильно укрывать твои широкие плечи, разглаживать пальцем морщинку на переносице. Чёрт. Падаю на колени, на пороге собственного дома. Холодно. Так неприятно холодно. Как я здесь оказалась? Почему опять слезы? Почему опять больно? Неправильно. Страдать о том, чего не было. Жалеть о том, что у нас была лишь одна нагая ночь и ни одной искренней беседы. Неправильно хотеть быть с ним, ведь он явно не тот, кому нужна я. Неправильно думать, что он другой, ибо у меня не хватит сил, заставить его открыться. Может быть, другая женщина, более умная, более сдержанная или мудрая, не я, не я, никак не я. Меня убивает это. Три дня. Мы знаем друг друга три дня. Но почему так сильно… Слева так сильно горит и печет? — Катрин? — голос Алины, так мило, видно, я схожу с ума. — Кэт? Кэт ты чего? Вставай! Слышишь? — кажется, меня встряхивают чьи-то руки, но я не верю этому. Не верю в эту реальность. Алина Уранова, мой личный ангел хранитель, должна быть в Германии, помогать прошедшим лечение «бывшим» зависимым реабилитироваться и стать полноценными ячейками общества, коими они никогда более не станут. Прискорбно. Несправедливо. Но чертовки правдиво. А я привыкла смотреть истине в глаза, как бы сильно ни хотелось закрыть их. Пойти на поводу у лжи. Попробовать на вкус сладость иллюзии. Так или иначе, сойдя единожды с «верного» пути, выбрав другой мир, мы клеймим себя «ошибкой». Всё равно, как сильно мы постараемся стать нормальными, для других мы навеки «опасные». Прощают убийцам, насильникам, зекам, но не наркоманам. Для последних шансов на амнистию нет. — Ты что-то принимала? Ты что-то пила? Отвечай! — голос отца с толикой мольбы. Всё же я сломала его, так долго хотела и смогла. Жаль. Найти бы сил исправить эту ситуацию, попытаться понять, может, простить, сгладить углы? — Нет, — хмурюсь, часто моргая. Не плачь девочка, не плачь, ты боец. — Нет, ничего. — Не плачь, Романова, пожалуйста, прекрати, — и Тина здесь. Как всегда, плачет, из-за того, что ною я. Глупая, моя родная, такая честная. Всё будет отлично, Катрин, всё будет в порядке, у тебя есть эти люди, ты справишься. — Что это за одежда? Кто тебя ударил? Царёв? Кто это сделал? Он ещё что-то сделал? Я убью сукиного сына! — отец мечется, набирая со злостью цифры, едва не ломая айфон. — Нет! Папа… — его всегда останавливает это слово. Удивительное влияние. — Это гопники, хн, — лги красиво. — Мне надоел контроль директора, и я сбежала, назло оставив после себя бардак, — полуправда-полуфальшь. — Наверное, он сейчас в шоке или очень зол, а может, растерян, пофиг, — вполне в моём духе. — Пока шла домой, наткнулась на торчков, и пришлось бежать, схлопотав по лицу. По глазам Алины вижу, что она не поверила ни одному моему слову, но сдавать не станет. — Спасибо, — шепчу совсем тихо, чтобы слышала только она. Отец хмурится, переваривая информацию, оценивая меня взглядом, будто не веря, что я способна на это, не теперь, но быстро сдаётся, стоит мне улыбнуться по-старому, с нотками ехидства, превосходства и удовлетворённости — улыбка, которую он ненавидит в своей дочери. Ведь это он научил меня этому. — Ладно, идём в дом, подумаем над этим позже. Выдохнуть, прикрыв глаза. Спасла. Его от отца. Спасла. Pov Max — Пошла вон! — Кострова хмурится, идя к двери, откуда пять минут назад выбежала Романова. Щека горит адским пламенем и откуда в ней столько силы? Дьявол. — Знаешь, Царёв, — Дарина нашла смелости остановиться и взглянуть мне в глаза, чуть устало приподняв уголки губ. — Ты хотел информацию о ней? Получай. Катю я знаю, эдак, лет с тринадцати. Сильнее личностей я не встречала, сколько бы жизнь её ни ломала, она выходила победителем, чёртовым, мать его, целым победителем. Ты думаешь, хотя нет, не так: ты уверен, в том, что она, как все твои шавки, послушные, податливые, как твоя мать? Нет. Она похожа исключительно на свою мать, и это, поверь мне, когда ты это поймёшь, уже не сможешь вернуть её. Это будет конец в твоём маленьком анархичном мире. — Я сказал, пошла вон! И она ушла, прикрыв за собой дверь. Она ушла, но я помню только тонкую спину, в своей майке. Я помню только эхо, которым она поставила точку между нами.