Кто сверху?

не смей. становиться. воспоминанием. В.Понкин

Я пытался уснуть в этой комнате, где всё за сутки пропахло тобой. Нарочно вдыхать через рот, а лучше не дышать вовсе. Легче задержать. Замедлен пульс и пусть. Сегодня меня нет. Отключен телефон. Виски осушен до дна. Губы жгут. Душ не помог. Я пытался, но уснуть не смог. Представляешь, всего три дня чтобы заболеть тобой, день, чтобы не смочь выкинуть из квартиры, и ночь, чтобы не смочь выкинуть из головы. «Живи теперь с этим, каждый миг вспоминая, как позволил себе унизить того, кто слабее. Поднять на девушку руку. Чувствуй себя ублюдком, Царёв». Я много бесчисленных раз пытался не воспроизводить твои плавные движения, взгляд твоих неприкосновенных глаз, слишком искренних, чтобы обмануть, чтобы заставить меня отступить, твоё дыхание с ароматом ментола и апельсинового сока. Не кури, девочка, прошу не кури, не губи себя. Я помню. Всё до мелочей. Словно одержимый. Зависимый. Это невыносимо. Я пытался забыть, как ты извивалась подо мной, обвивая ногами торс, как выдыхала стон с моим именем, направляя, когда я был в тебе, так нереально хорошо, так необычно хорошо, как никогда прежде. Хорошо. Остынь, Максим, говорил. Просил не ломаться. Я пытался забыть вкус твоих губ и звук голоса, стерпеть, стереть из памяти. Не переживать снова момент, когда я увидел тебя. Впервые. Вплотную. Обнажённую. Беззащитную. Безоружную. Безбожно влиятельную. В моей власти, но не покорённую. Слегка сутулишься. Готовая защищаться в ту же секунду. Твои ключицы, они выступают так сильно, я вижу бугорки на плечах, дальше, мурашки, ребра, которые, без шуток, мог пересчитать. Пожирать тебя взглядом, этот немного впалый живот, с тазовыми костями, которые сводят с ума, слышишь, я теряю себя. Опять. Бессильно бросаться из угла в угол, отмеряя шагами квадраты. Я не заперт. Просто отчаян. Сжимать-разжимать кулаки, прокусывать до фильтра сигареты, не чувствовать вкуса, борясь с самим собой. Безустанно открыть все окна в квартире, едва не ломая пластиковые ручки, настежь, с громким характерным стуком, как предусмотрительно сделала ты, чтобы более не напоминало ничего о тебе, Катрин. Я пытался, пытался выкинуть эту картину, но она будто вросла в меня. Ты. Я. Кострова. Щелчок. Гнев. И снова. Я пытался не думать, что заполняло твою тёмную головушку во время того, как читала письмо. Сколько раз ты кусала губу, а может, щёку, сколько раз шмыгала носом и хмурила тонкие брови, сколько раз медленно выдыхала сквозь зубы и подтирала слёзы, которые стекали по острому подбородку. Ловила ли солёные капли подушечками пальцев? Но, наверное, недостаточно усердно. Ты наградила белый лист слезами, а я кровью. Твоей кровью. Господи, неужели я ударил тебя? Неужели это не кошмар? Сука! Поддаться агонии и срывать гнев на простынях, рывком сдёргивая их, задыхаться от нового источника её запаха. Безбожная тварь, как ты посмела? Рвать на клочки материю, чертыхаясь про себя, ненавидя всё вокруг и момент, когда не сдержался. О Боже, её глаза и алое пятно в уголке разбитых губ. Какая же ты мразь, Максим, какая же мразь! Падаю на колени, врезаясь суставами в паркет, хватаясь за голову, пальцами в волосы. Но поздно, уже поздно. Сожалеть и думать. Поздно. Рыскать по комнате пустым взглядом, чтобы в тенях наткнуться на твой силуэт и… тетрадь? Потёртый кожаный переплет с волнистыми, жёлтыми страницами, исписанными от края до края. Тонкие ниточки вокруг обложки завязаны аккуратно, почти с любовью. Скрипя зубами, потянуться за телефоном, чтобы тут же отдёрнуть руку. Не имею права. Не отдавать себе отчёт, разматывать блокнот, я впиваюсь в ровный почерк, слегка резкий, но до идеального чёткий. Жадно впиваться в слова, едва разбирая смысл, первая страница, чтение, словно на иглах. Подушечками пальцев, пройтись по поверхности, чувствуя вмятины от пера. Тут сотни страниц, больше тысячи слов, тут все её эмоции. Дьявол. «Привет, Мам. Как твои дела? Как там погодка на небе? Знаю, что глупо спрашивать, но ведь стоит попытаться? Знаю, что глупо тратить время на эту писанину, и знаю, что не верю в Бога, но… Это всё, что я могу. Ты ушла. А я всё ещё нуждаюсь. Сегодня исполнилась ровно неделя с того момента, как отец отправил меня в клинику. Нет, не злись на него, если что. Я его довела. Впрочем… Тут неплохо. Тепло, кормят нормально, говорят дружелюбно. Меня не бьют. Наверное, папа договорился. Или за хорошее поведение. Не знаю. Иногда страшно, но я стараюсь подавить его. Стараюсь быть сильной. Осталось мало времени, скоро отключат свет. Мам, прости. Прости, что подвела. Прости, что разочаровала. Я крупно ошиблась и сошла с намеченного пути. Наркотики. Ужасно звучит, правда? И некого винить. Мне было больно, так чертовски больно. Они помогали первое время, а после всё больше и больше. Мам. Не плачь, ладно? Ты же знаешь, я ненавижу дожди. Ведь в дождь умерла ты». Тишину разрывает трель звонка, буквально вдолбившись в мой мозг. Хмурюсь, заметив, что не моргал на протяжении всего чтения. Грязно матерюсь, направляясь к входу, который колотят извне, рьяно желая сорвать с петель. Рывком открываю дверь, едва ли не рыча. Кто бы там ни был, беги, сука, беги. — Романова? — получается хрипло, слегка удивлённо. Смотришь почти безразлично, если бы не мелькающая злоба в глубине небесных омутов. Что же, милая, имеешь право. — Я у вас забыла кое-что, можно?   «У вас»… Чёрт. Это сжигает мою чёрную душу. Ты не ненавидишь меня. Я не верю. Не прячь взгляд. Смотри на меня. Смотри, как смотрю я. Ты переоделась и сразу стала другой. Лёгкое полуспортивное платье, прореха которого оголяла левое бедро, кожаная косуха на плечах, белые кеды. Небрежные распущенные волосы, накрасилась, выделила взгляд, глубокий, сосредоточенный, косметика почти скрыла синяк, но я вижу это место, розоватое пятно, которым я наградил твоё лицо. Я бы отдал полжизни, чтобы вернуть этот момент обратно. Чтобы не сорваться. Чтобы не разрешить себе пасть так низко. Чтобы не сделать тебе больно. — Нет? — спрашиваешь. И твой голос ломается. Я стону, стону так несдержанно. Почти мучительно. Что ты наделала? Нет. Нет. Нет. Не делай этого, Максим. Не тяни её за тонкую шейку, не прижимай к себе, не хлопай чертовой дверью, не зарывайся в волосы, не сминай губы, не кусай их, не кусай. Не заставляй её стонать, так сладко стонать в тебя. — Отп… Отпустить? Нет. Твои маленькие кулачки не помогут, можешь бить ими мою грудь, пока не устанешь. — Максим, не надо… — хнычешь, вертя лицом, но, кроме твоих губ, есть ещё много вещей, которые я хочу. Хочу так неистово, так сильно, что ниже пояса всё мучительно сводит. Так сильно, что пульсация поднимается к глотке, вызывая животные рычания. — Прости меня, — шептать на твоё ухо, с надрывом, со свистом, прикусывая мочку, чмокая посасывая, ловить тебя на том, что ты прикрываешь глаза, закрываешь сладкий ротик милой ладошкой. — Прости меня, слышишь? Я не прав. Сорвался. Хочешь, ударь, накричи, только прости меня, — я давно перестал узнавать свой голос при ней и стало быть, надо привыкнуть к этому. — Ты… Нет. Не говори мне «нет». Толкнуть тебя животом к стенке, прижать сильно, заставить расставить ноги одной манипуляцией, собрать руки над головой, вытянуть тебя как струну, открыть для себя. Задрать чёртов подол, запустить руки в трусики и… — Господи, — приятно знать, что тебе так же, как и мне, так же непросто. Я чувствую это, стоит только скользнуть вниз по дуге, раздвинуть горячие складочки, ощутить сок, который течёт вниз по пальцам. Рычу, стоит тебе поддаться вперёд. Не насаживайся, не ёрзай, не трись. — Я не дам тебе кончить, пока ты не простишь меня, — и в подтверждение, надавливаю на вход, но не проникаю, возвращаясь к поверхностным касаниям. Лбом упираешься в стену, пытаясь угомонить рваное дыхание, пытаясь не скулить, не дрожать, не поддаваться. Моя стойкая девочка. Принципиальная. — Простить… — сиплый голосок, лицо вполоборота. — Сдать позиции. А дальше что? Будешь срываться, когда пожелаешь? Чёрт. — Я не спал, Кэт. Я не спал всю ночь, душ, алкоголь, сигареты, полуночные прогулки. Я не пил почти год. Ненавижу себя за то, что сорвался. Я мразь. Но, — вжать твои идеальные бедра в свой пах, заставить не толкнуться на встречу, — я честен перед тобой. Для меня ты безумство, ты пожар в этой комнате. Твоё тело в моих укусах, я глубоко в твоём омуте. Прости меня, и я заставлю тебя забыть. Пальцы двинулись к клитору, круговыми движениями массируя бусинку. Я снова чувствую твою дрожь. Слова — ложь, но твоё тело — истина. — Макс, чёрт, — шипишь, вжимаясь в мой член, заставляя меня действовать радикальнее, но я всё ещё не услышал. — Прощаю, только сделай с этим что-то, — в твоём голосе столько нескрываемого недоверия, столько мольбы, столько искренности. Я знаю, я буду гореть в аду. Уверен. Тебе нет восемнадцати. Я уголовник. Ужасен. Но плотину срывает и крышу сносит, взрывая шаткое терпение. Я чувствую, как оно рушится. И от него остается только пыль. Наваждение. Я не знаю, что со мной. Ты влияешь на меня странным образом. Безумие. Подхватываю тебя, не отдавая отчёт о своих действиях. Всё в тумане. На пути срывая вещи, и мне не жаль, ничего не жаль. Пара минут. Всего пара мгновений, и я буду в тугой тебе. Властно нанизывая твоё податливое тельце во всю длину, глотая стоны, из губ в губы, впитывать звуки твоего наслаждения и запоминать реакцию на себя. Сжимать бёдра, играть с грудью, оставлять тысячи своих подписей. Что будет завтра? Плевать. Я знаю одно — это новый уровень моей игры. На этот раз, я сделаю всё, чтобы она не смогла без меня. Ничего. Моя. Моя. Моя. Всегда. Была. Есть. Будет.