Кто сверху?

Милая моя маленькая девочка. Не держи никого и ни за кого никогда не держись.

Зарываться снова и снова во влажные волосы кончиками холодных пальцев, не ощущать ничего. Пошло оно. Надоело. Ненавижу. Как я ненавижу тебя, Царёв. Ты приходишь ко мне во снах, мерещишься в тёмных углах, я слышу тебя в других, совершенно чужих голосах. Я ищу твои тени в незнакомых дымчатых глазах. Это сводит с ума. Понимаешь? Это давит на черепную коробку. Без умолку. Сбивая с ориентиров. Сбивая с толку. Я ненавижу тебя, Царёв, в активной форме этого чувства. Ты — проблема. Нерешаемая. Въевшаяся назойливым пятном под кожу, вырезанная на ребрах, ты едкими капельками яда капаешь на сердце. Отравляешь. Разъедаешь. Разрушаешь. Да. Ты — моя катастрофа. Мой персональный греховный крест, и я его не вынесу, слышишь? Не смогу. Не встать. Не вдохнуть. Не сглотнуть. Всё кажется нелепым. Ненужным. Пластмассовым и наигранным. Ты всему этому виной. Чёрт, прошу. Молю. Отдай мне, верни чёртов покой. Без тебя сложно. Но лучше одной. Боже мой. Я поддалась. Вступила в игру, не зная правил. Ты ранил, я врала, говоря «это не больно». Но. Агония догоняет. До сих пор. Тело, сознание — они в отчаянье. Омерзительно. Унизительно. Грязно. Непростительно. Загонять и загонять себя. Всегда одна. Всегда я неправа. Я виновна. Ты знал, ты конечно же знал, как глубоко западают твои слова, словно лезвия ножа. Ты знал, что я захочу доказать, знал, что вступлю в поединок. Вопрос на засыпку, Максим, сколько таких, как я? Этих глупых, наивных кретинок? Нет. Забей. Забудь. Не отвечай. Ты знал, знал, куда жать, куда направлять, чем владеть и куда наставлять. Ты читал. Прекрасно понимал. Осознавал. Мне жаль. Я не могу сказать тебе, что ненавижу тот миг, когда разрешила стать ко мне ближе, ненавижу, что воспользовалась твоей помощью, как меня тошнит оттого, что мне казалось, что ты — нечто родное. Тёплое. Моё. Что я увидела в тебе что-то большее, нежели сукиного сына. Нежели фальшивку. Нежели лицемерного подонка. Эта ложь. Суета. Для кого? Для меня? Ну зачем, чёрт, ну зачем? Скажи мне. За что? Что тому причиной? Отстой. По ночам не удается сомкнуть глаза, мучают мысли, сцены не о нас. Где люди любят, верят и не лгут. Плакать не могу! Не могу, слышишь?! Глотку дерёт. Внутри душит и жжёт. — Кэт… — горячая рука Алины вновь ложится на моё плечо в дружеской поддержке. Вечной. Незаменимо важной. Я снова едва дышала. Я снова вспомнила этот банальный жест, придающий мне невидимых сил. Я снова поглощённая другой реальностью. Иллюзорным раем. А его нет. Его нет. На диване подтирает розовые щёчки Тина, под чистыми зелёными глазами пролегли тени, усталая, морально обессиленная. Из-за меня. Всегда. — Я не знаю, что сказать. — Тонкие пальчики сжимают, а я верчу головой. Влево-вправо. Безмолвный болванчик. Не говори ничего. Не надо. Этому нет оправданий, нет каких-либо разумных доводов. Нет ровным счетом ничего рационального. Это не обосновать. Он просто играл. Видел, каково мне. Не страдал. Он ни на одну чёртову секунду не пожалел, ему не было больно, плохо, паршиво до ломоты в костях. Не было и точка. Всё сказанное — вранье. Все сделанное — двойное вранье. Гениальный план. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. — Что ты собираешься делать? — обеспокоенный голос Урановой вырывает меня из Мира самобичевания. На часах без пятнадцати семь, а это вторая неделя моего домашнего заточения. Так больше не может продолжаться. Не может. Надо жить. Надо учиться на ошибках. Надо уметь держать удар. Надо уметь вставать. Другого не дано. Без вариаций и всяких «но». — Что мне остаётся? — бережно скинуть тёплую ладонь, улыбнуться, встать, оглянуться. В отражение зеркала — немного вымученная, исхудалая я. Плевать. Пусть будет так. — Мой отпуск слишком затянулся. Пойду в школу, займусь тем, чтобы получить хоть какой-то аттестат, — улыбаюсь тому, как чудно блондинистое чудо пытается не уснуть в положении сидя, то и дело роняя тяжелую голову. Опять всю ночь устраивала рейды в мою комнату. Глупая. — Тин, милая, ложись спать, я знаю, что это ты всю ночь караулила у моей постели. Вот уже три ночи я не кричу во сне, не мечусь, не просыпаясь, захлебываясь в солёных дорожках слёз или от панической атаки. Кровать больше не ходит ходуном от хаотичных движений, и я не подрываясь в порыве встретиться с белым троном. У меня почти всё отлично. Я почти справилась. Почти смогла. Почти рассталась с демонами своего прошлого. Вскоре останутся лишь шрамы. Только они и я. — Нет, я тоже пойду в шк… — сладко зеваешь, прикрывая рот маленькой ладошкой, на что я автоматически закатываю глаза. Чтобы я без них делала? Господи, что бы делала? — Ну всё, хватит, отказ не принимается, — строго бурчу я, нахмурив взгляд, окидывая сначала Алину, а после Тину. — Я чудовищно благодарна, что вы терпели моё нытье, выслушали, утешили, выходили и так дальше по списку, но… Мне пора возвращаться к нормальной жизни. «Ангина» не может длиться вечно, даже отец уже чует неладное. Толкнуть Филонову на диван, накрыть пледом. — Мои ангелы — хранители, спите! Обещаю себя вести хорошо и не влипать в неприятности, — сама себе, не верю. — Аминь, — раздаётся со спины, стоит мне закрыть дверь в ванную. Стоит мне закрыть за собой школьную дверь, как на дисплее телефона время показывает идеальное 8:00. Чёрт. Как же по-собачьи холодно. Кажется, ноябрь напрочь забыл, что он не зима. Едва ли передвигая ногами, негнущимся пальцами я пытаюсь расправить листочек с расписанием, заодно рассмотреть, кто и что сейчас будет мне преподавать. Вторник и первым уроком — философия. Чудесно. Я уже готова к скучной лекции на заезженную тему «подростковой любви», замечаниям недалекой учительницы, перечитавшей сопливого самиздата в окружении не менее миллиона лохматых кошаков. Как-то она умудрилась спросить, почему я такая неромантичная, после чего мне пришлось ей объяснить, что так уж получилось, ну не верю я в идеальные отношения, в рыцарей на белых конях, в робких девушек, невзрачных, непонятных. Чем, естественно, заслужила негодование женской аудитории моего класса и критику самой женщины. Гребанные идеалистки. Триста двенадцатый кабинет встретил меня гробовой тишиной и удивлёнными взглядами. Облокотившись на край стола, директор гимназии, имя которому Максим Сергеевич, читал отрывок из романа «Фауст», недурно, надо сказать, читал, с выражением, завоевав всеобщее внимание, которое, естественно, я отвлекла своим приходом.  — Простите за опоздание, можно мне сесть? — мой тон вряд ли можно обозвать нейтральным или безразличным, скорее — сухим и безжизненным. Так я себя теперь ощущаю рядом с этим мужчиной. Только так. Будто бы я — растение, которое перестали поливать, лишили тепла солнца, словно мой хозяин погиб. Умер. И он умер. Для меня. Тишина не напрягает меня ничуть, не думай. Лишь твой пристальный взгляд, скользящий по телу, лишь то, что я всё еще так остро его ощущаю. Лишь то, что сзади, по хребту бегут мурашки отнюдь не благоговения — а стального отвращения к самой себе. Лишь то, что мне ещё немного жжёт от твоего аромата, лишь то, что всё ещё хочу быть твоей. Сука. — По какой причине вас не было на протяжении двух недель, Романова? Мне не надо смотреть на тебя, чтобы ответить на поставленный вопрос. Нет. Совсем не нужно. — Болела. — «Пошёл к черту». — Чем? «Тобой». — Ангиной. — Хорошо. Ничего хорошего. Выдыхаешь, пытаясь словить мой взгляд, но не в этот раз. Не ищи. Он не твой. Эти игры не для нас. «Нас» — забыла, ведь это тоже враньё. — Вы можете сесть, но сначала, раз уж вы опоздали, процитируйте отрывок или стих, быть может, цитату из вашего любимого произведения, тема на выбор. Все в ожидании, как и ты, а я лишь комкаю белый лист бумаги, исписанный моим неровным, мелким почерком. Я обещала не нервничать, не влипать в проблемы, не искать встреч с его свинцовыми, не закатывать глаза и, конечно же, не кусать губу почти до крови. И снова. Я делаю это, бесконечно долго, беспрерывно, монотонно, точно. Выдыхаю бесшумно, держа взгляд, пытливый, с нотками отрицания, с нотками злости приправленных негодованием и недоверием, нет, милый, ты совсем не имеешь на это права. Улыбаюсь доверительно, я тоже, оказывается, умею стрелять словами. Ты не знал? — «Полюбуйся, мать, как тебя накрывает медь, Вместо крови густая ртуть, и она заполняет плоть; Приходилось тебе когда-нибудь так неметь, Так не спать, не верить, взглянуть не сметь На кого-нибудь? Глянь-ка, волчья сыть, ты едва ли жива на треть, Ты распорота, словно сеть, вся за нитью нить; Приходилось тебе о ком-нибудь так гореть, По кому-то гнить? Ну какая суть, ну какая божия благодать? Ты свинцовая гладь, висишь на хребте, как плеть; Был ли кто-нибудь, кем хотелось так обладать Или отболеть? Время крепко взялось калечить, а не лечить — Ты не лучше ничуть, чем рухнувшая мечеть. Был ли кто-то, чтоб ладно выключить — исключить, Даже не встречать?.. Был ли кто, чтоб болела память, преснела снедь, Ты ходила, как тать, и не различала путь — Ни врагу пожелать, ни близкому объяснить — И молиться больше так не суметь Никогда-нибудь». Срываясь на ударения, с придыханием, на запятые и точки. Для меня ровным счётом нет каких-то интонационных строчек. Этот весь стих — целостная боль. Без дополнений. Я киваю на то, как ты оторопел, и прохожу вглубь. Садясь на своё законное место, последняя парта у окна. — За стих — пять, после занятий жду тебя в своём кабинете. А теперь записываем тему урока: «Существует ли любовь без ненависти, добро без зла, правда без лжи»? Достать тетрадь и ручку, сжать, вдавливая в собственные пальцы твёрдую материю. Не хочу. Не хочу быть с тобой наедине, не хочу вновь быть уязвимой, беспомощной. Не буду. Всё кончено. Слышишь, Царёв, больше никакой власти надо мной, ни за что. Осталось только унять непослушное, громкое сердце, ему ведь совсем не хочется возвращаться в руки палача. Ему ведь совсем не хочется снова быть разбитым вдребезги.