Кто сверху?

«Женщины в ссоре могут говорить любые вещи. Они могут делать больно, вести себя некрасиво, на грани мерзости. Поддавшись эмоциям, могут совершать безрассудные и необъяснимые вещи. Одни ведут себя яростно, наступают и оскорбляют, другие, наоборот, молчат, но потом тихо, как яд, по капле выдавливают из себя обиду. Обидевшись, женщина может уйти, сказав, что отношений больше нет и не будет. В этот момент многие мужчины совершают ошибку — отпускают её, чтобы она остыла. Они надеются, что пройдёт время, и она успокоится. Да, так и будет. Она остынет к своему мужчине и найдёт нового, который её не отпустит. Женщины всегда ждут, чтобы их вернули, в любой ссоре. Неважно, что она была зла, неважно, что она говорила, она хочет, чтобы её вернули. Женщина может простить мужчине многое, если знает, что он её никогда не отпустит и всегда вернёт».

Дверь класса открывается, всё вокруг вдруг замедляется. Дыхание сбивается. Чёрт. Я не готов. Не готов снова почувствовать этот ток внутри себя, не готов бороться с этим ароматом. Крышесносным. Сносящим якоря моего самообладания. Я не я. Звери во мне рвут. Ревут. Просят тебя. Они вкушали сладкую плоть. Им хочется ещё. Они разрывают цепи. Сбрасывают кандалы. Избавляются от оков. Вновь. Они зовут тебя по имени. Катерина. Невесомая. Невыносимая. Неожиданная. Мною почти забытая. Запитая. Закрытая. Твои глаза. Боль разочарования. В них. Они не смываются. Не срываются. Я не могу, не могу вышвырнуть тебя из собственной головы. Господи, помоги. Это не любовь. Верь. Это мания. Грёбанное навязчивое желание. Может, сон? Из лёгких воздух вон. Нечем дышать, оцепление не согнать. Не согнуться самому. Слишком больно. Ты смотришь не в меня, смотришь — не видя. Будто нет ничего. Будто тебе плевать. Стоять. Не двигайся. Ты. В каждой клеточке моего сознания. Ты. Непонятное создание. Ты. Вся измятая, исхудалая. Бледная. Блёклая. Но не серая. Острая. Опасная. Ядовитая. Ножевая. И клянусь, Романова, я готов наносить себе увечья сотни тысяч раз. Снова и снова. Но не подпустишь. Слышишь? Не кричи. Тише. Дай мне подойти. Дай мне прочесть, что что-то в глубине этих синих. Прости, я не приму поражение. Твои глаза — холодные, похожи на ледовитый океан. Да, виноват сам. Не говори со мной так, не делай вид, что ты не моя. Моя, слышишь? Моя. Вся. Абсолютно. От аккуратных пальчиков ног, мягких стоп, которые по-детски шлёпают, маленькие, я мог обхватить их одной ладонью, до кончиков длинных волос, собранных сейчас в неряшливый пучок на затылке. Вся. Слышишь? Ты — моё. Не отвечай так безжизненно. Безжалостно. Бессовестно равнодушно. Почти без фальши. Так сухо. Глухо. Тихо. В моей грудной клетке почти пусто. Мне почти не больно. Мне почти всё равно. Внутри почти испепелено. Почти ничего. Мне на всё плевать, но тебя хочется очень. Иногда срочно. Я после ссоры набирал твой номер раз сорок. Сбивала. А я топил себя в растворах. В пух и прах. Ты чего ждала? Что я герой? Что я навеки твой? Постой. Не читай этот стих, смотря в упор. Не находи в себе смелости противостоять мне. Выдыхать, не моргая. Не проводи параллели, не обозначай рамки, не ставь точки. Эти стычки. Между нами. Нашими губами. Душами. Мешают. Нет. Подожди. Давай поговорим? Не делай. Не читай этот стих! Не сжимай лист бумаги, не мни подол юбки в кулаках, не кусай подсохшую губу, срываясь дрожью на чёртовы ударения. Не хлестай меня словами, не пробирайся под ребра, не бери в тиски моё сердце, не смей. Не играй, малышка, в мои игры. Они опасны. Понимаешь? Знаешь, я кажется болен. Нуждаюсь в соли твоих слёз. Вся адекватность летит под откос. Садишься за парту, не меняя взгляда. Досада. Она разъедает мои мысли. Кислотой. Ты не могла так быстро забыть всё. Не могла просто вычеркнуть меня. Перешагнуть через то, что было. Через секс. Наш. Идеальный. Секс. То, как я входил в тебя, точно, симметрично. То, как ты взрывалась подо мной, забирая с собой в утопический омут. То, как катастрофически правильно это было. Нет. Не могла. Если только… Нет. Нет, ты не спала ни с кем. Ни за что. Не поверю. Чёрт. Я знаю. Это невозможно. Как бы ни было сложно. Ты… Ты не раздвигала свои острые коленки перед другим. Чужим. Не разрешила бы смотреть на себя обнажённую. Уязвимую. Незащищённую. Не давала бы, чтобы чужие губы касались нежных изгибов. Чтобы другой, не я, мог прочесть тебя по движениям, без слов. Нет. Нет. Нет. Не стонала. Не хрипла. Не кричала. Нет, сука, нет! Вмятина в стене, сбитый кулак. Дурак. Какой же я дурак. Дверь в сотый раз открывается, впуская обеспокоенную Светлану внутрь. Женщина ищет причины моего поведения, рыщет по кабинету своими хитрыми глазёнками в поисках зацепки, в поисках ответа. Совсем не похожая на неё. Другая. Испорченная. Тёмная. Отвратительная. — Максим Сергеевич, — голос дрожит. Он режет мой слух. Каждый раз, каждый, Божий раз она сглатывает. Боится. Ждёт. Просит. Молит. Каждый раз я чувствую эту истому. Оголённое желание. Вожделение. Волны похоти. Волны соблазна. То, как старательно она управляет ими. Профессионально. Падшая сука. Такая же, как и те бесчисленные безымянные куклы. Безликие до скуки. — Слушаю, — терпения едва ли хватит на то, чтобы не сорваться на тебе. Поэтому проваливай. Пошла вон. Ты лишь второсортная замена. Полуфабрикат. Тофу. Суррогат. Не оригинал. Подделка. Дьявол. Спокойно, Царёв, спокойно. Не давай волю этим чувствам. Не давай им овладеть тобой. Чёрт! Не вспоминай её. Не думай. Не делай. Не надо до мелочей её тело. Не надо её улыбку и губы. Длинные веки. Щеки. Скулы. Успокойся. Остынь. Просто подожди. Просто… — К вам пришла Екатерина Романова и… — Пусть войдёт, —  несдержанно, резко, немедленно. Впусти её. Мою личную войну. Смех. Я слышу её смех. Умопомрачительный. Волшебный. Звонкий и искренний. Лучший. Её и ещё чей-то. Мужской. Крепкий. Что? Что, мать его, происходит? Помимо моей девочки в кабинет вваливается кто-то ещё. Кто-то высокий, блондинистый и громкий. Кто-то, кто по-хозяйски обнимает мою Кэт за плечи, наклоняясь близко, слишком близко к её лицу. Кто-то, кто вдыхает её запах, кто-то не я. — Простите? — вздрагиваешь от моего голоса, да я и сам готов испугаться. Покрывайся мурашками, Романова. Бойся. Я зол. Я дико зол, Катерина. Дура, что же ты делаешь? Что ты делаешь? Я же убью тебя. Задушу собственными руками. Я буду ломать тебя, как деревянного человечка. Схожу с ума. Медленно, но верно. — Сорри, — блондин смотри на меня, своими уверенными зелеными глазами, в глубине которых дьявольские смешки. Точно такие же, как у меня. — То есть, здравствуйте. Я — Игнат Громов, новенький. Громов. Громов… Что-то очень знакомое. — Громов… — Я сотру тебя в порошок. Отвали от неё. — Я Царёв Максим Сергеевич — временный директор этой гимназии. Где твои документы? — Хруст. Хочу услышать хруст твоих фаланг, после запястья, предплечья, плеча, вплоть до позвонков. — Скорее всего они задерживаются. Мой личный помощник отправил их по факсу на ваше имя, — отвлекаешься на то, чтобы посмотреть на Кэт, чтобы убрать торчащий локон за ухо, чтобы коснуться её ушка совершенно случайно. Якобы. Нет. Я не похороню вас вдвоём. Даже так вы не будете рядом. — Ига, — шепчешь. — Не здесь. «Ига». Тварь. Тварь. Тварь. Сжимаю челюсти сильнее, до скрежета зубов, до боли в деснах. Господи, почему я такой идиот? Почему всегда со мной? М? Чем я оплошал? В чём мой грех? — Хорошо, Громов, подожди за дверью, я поговорю с Романовой, а после мы уладим все вопросы. — Считай до трёх, Царёв, считай до трёх. Ты сможешь. — М… Кис? «Кис»? Ещё немного, ещё чуть-чуть. — Всё окей, — ободряюще улыбаешься. Убедительно. Я бы тоже купился. Прекрасная актриса. Дверь закрывается с щелчком, и наконец я даю волю своим демонам, вскакивая с треклятого стула, нанося последовательные удары по вмятине от предыдущих выпадов. Боль импульсами разливается по венам. Неся с собой умиротворение. Неся с собой холод трезвого рассудка. То, что так надо. — Я устал недооценивать тебя. Я так блядски устал, — говорю не тебе, а больше себе. — Ты заставила сомневаться, Романова. Разрешила мне думать, что, может быть, ты другая. Что я ошибся. Эти мысли термитами поработили моё сознание. Вгрызались, оттесняя опыт, оттесняя правду, оттесняя любые аргументы. Оттесняя моих зверей. По костяшкам течет кровь, вниз по ладони, капельками на пол. А я кривлю губы в усмешке. Ты испуганная. Закрыла ротик ладошками. Удивлённая. Гениальная. До одури правдоподобная. — Но ты… Чёрт. Ты… Шлюха. Всего лишь такая же, как и другие, разве что играешь лучше. Я почти купился. Почти. Хотел просить прощения. Вернуть. Объяснить. Заслужить последний шанс. Клянусь, хотел. Но сейчас рад, что не ошибся. Пошла вон. Просто иди на хуй из моей жизни. Я скажу отцу, что выполнил всё, как он и хотел. Твоему, что его дочь, больше не маленькая наркоманка. Мы оба выиграем от этого. Всё же, наш секс чего-то стоил. Достойная цена, согласись. Мерзко. Хочется в душ и смыть с себя то, что я возвысил. То, что придумал сам. — Не плачь! — срываюсь. — Не плачь, блять! Я ненавижу слезы! — ненавижу до тошноты. — Ты и вправду ошибся, Царёв. Уже дважды. Третьего не будет. Слышишь? Не будет, — тебе хватает духу, чтобы бросить мне эти слова. Куда собралась? Ты охренела? — Сука! — хватать тебя за запястья, дёргать на себя. Вновь толкать к стене. Вновь давать пощёчину наотмашь. Вновь ненавидеть и кричать. Себя ломать. Не скрывать этой агонии. Больше не бежать. Ты содрогаешься в рыданиях, что-то отчаянно произнося, но я. Я не ощущаю ничего. Рывком ставя тебя на ноги. Тебя желал. Тебя хотел? Нет. Неправда. — Отвали! — сквозь всхлипы и рыдания, из уголка губ кровь, правая сторона твоего лица алая. Осознание медленно плывёт к сознанию. Но крепкий кулак настиг меня быстрее, нежели оно. Игнат Громов, новенький этой гимназии, вырывает из моих рук, мою девочку, выталкивая из кабинета, пока я, стоя на коленях глотаю собственную горечь. «Ненавижу» — я слышал это, пока он тащил тебя по коридорам, после — из окна, пока машина не унесла тебя дальше радиуса досягаемости. Пока мой собственный рёв не заглушил всё в округе.