Кто сверху?

Не заблудишься, не утонешь, зла не накопишь. Не заплачешь и не застонешь, если захочешь. Станешь плавной и станешь ветреной, если захочешь… Мне с тобою — такой уверенной — трудно очень. Хоть нарочно, хоть на мгновенье, — я прошу, робея, — помоги мне в себя поверить, стань слабее.

***

Щёлкает переключатель, и я впервые в ступоре, не знаю куда деть руки. Чтобы не выдать в резких движениях скрытой муки. Чтобы в минутной слабости не сказать «я скучал». Почти одичал от избытка тебя. Руки. Непослушные. Ненужные на данный момент, дико предательские. «Наружные декорации». Предложи мне, как поступить? Вцепиться ими в карманы, запутаться в волосах или свернуть — неважно, лишь бы не тянуться к тебе. Лишь бы не подать знака, лишь бы ты не знала, как мне хочется прикоснуться. Безбожно. Это так сложно, сдерживать условный рефлекс «ближе к ней». До головокружения и тошноты. Перед глазами, в голове — сплошная ты. Ох, Кэт. Сожги эти зрительные мосты. Брось: «Царёв, остынь», как умеешь, жёстко и безразлично с толикой высокомерия. В тебе важного для меня — немерено, но я готов отпустить. Сквозь неуместные «забыть», «простить», «разлюбить». Моя маленькая девочка. Не подходи. Прикройся. Себе не лги. Господи, сотвори что-то с этим безобразно коротким, почти ненужным махровым тряпьем. Что угодно, лишь бы унять эту дрожь внутри тела. Моего. Как долго? Как долго я не касался твоего тела? Как долго ты подо мной не млела? Не стонала, не шептала, чего хотела? Боже, не плавь меня взглядом. Не надо. Спрячь в смущении личико, закройся руками, будто бы я здесь лишний, сбеги в другую комнату. Смутись и отступи. Ну же… Будь послушной девочкой, не юли. Уйди. Не вставай в дверном проёме. Не обжигай томным, тёмным взглядом. Не заставляй вдыхать рваными попытками, сквозь зубы, с ощутимым свистом. Не играй, прошу тебя, сладкая, не играй. Я постелил тебе в другой комнате, приготовил себе ночь в мятежном одиночестве. И… — Я не тот, кто нужен тебе, — по привычке голос отзывается рычанием — больше не удивляет. Приказав себе, заставить тон звучать ровно. Выдрав из памяти банальную строчку из бульварного чтива, чтобы всё как в сказке, чтобы всё красиво. — Думаю, мы оба это понимаем, — этим словам впору дробить мой хребет. До мелких крупиц, порошка, чтобы спустить по ветру, чтобы боль сквозь время — канул влету. Избегать смотреть в твои глаза нельзя вечность. Впрочем, от этого не легче. Всматриваться в твоё лицо и ловить прозрачные эмоции. Что это? Удивление, смятение, бушующий океан непонимания. Чистого недоверия. Мания по имени Катя. Ещё не поздно, знаешь, броситься к ногам, пасть на колени в бездумных попытках раскаяния. Нет. Я обязан дать тебе выбор. Я должен. Иначе никак. — Ч…что? — твой голос ломается, зло хмуришься, пытаясь сдержать слёзы. Плачешь. Опять. Из-за меня. — Повтори, — чеканишь по слогам. Железно. И где же твоя нежность, малышка? Нет. Ты не дашь мне проронить и слова. Только не снова, не после того, как мерзко я солгал. Ты понимаешь, конечно же, ты понимаешь, моя гордая птица. Пересекаешь комнату, толкая ладошками мою грудь. Забивая вдох глубже внутрь. — Да как ты смеешь после всего? — с размаху впечатываешь мне громкую пощёчину; от неё, пожалуй, проснутся соседи, а, может, и район. Шипишь от жжения в руке, замахиваясь снова. И мне не доставляет каких-либо усилий перехватить тонкое запястье, заломив под себя. — Хватит истерить, иначе… Рычишь, дёргаясь в животном желании высвободиться, и я уверен на все сто, что ты хочешь снова меня ударить. Больно наступаешь мне на ногу, зло усмехаясь, злорадствуя в собственной детской вселенной. Моё маленькое зло. — Иначе что?! Запугаешь меня цитатами из «Лолиты»? Будешь пытать фразочками Донцовой? Или опустишься до книг от издания «Шарм»?! Что ты сделаешь?! От резких движений полотенце, которое и так ничего не скрывало, слетает с тела, руша любые, пусть и шаткие барьеры. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Эта грудь, трогательные ребра и животик. Я не смогу без этого. Просто не выживу. — Иначе, Романова, я выдеру тебя, как малолетнюю дрянь. Вдавлю в матрац кровати грудью, оттопырю твою задницу и буду трахать, пока твои ноги не задрожат, пока не сорвёшь голос и, Богом клянусь, Кэт, мне будет плевать на твои хныканья. Я буду в своём праве. Слышишь? Я дал тебе выбор, и что ты сделала? М? Накинулась с кулаками, даже не подумав. Чего ты хочешь? Чего ты хочешь от меня? — Чего… — ты кусаешь губы, переминаясь с ноги на ногу. Некомфортно малышка? Стоять нагой передо мной в безуспешных попытках стать ближе, прикоснуться. Это сложно, да? Желать кого-то столь сильно и не получать этого. — Хочу, чтобы ты заткнулся и не говорил мне больше таких вещей. Никогда. Хочу, чтобы ты поцеловал меня, глубоко, страстно, чтобы сильнее прижал к себе и обнял, чтобы согрел! — шёпот медленно переплывает в крик, и ты злишься, потому что я всё ещё держу тебя на расстоянии. Всё еще медлю. — Чтобы от твоего напора болело тело, и хочу, чтобы ты сделал что-то с тем, что у меня внутри! Потому что я уже плавлюсь. И я хочу, чтобы ты был моим! Только моим навсегда! Пожалуйста… Максим, — ты затихаешь, больше не сопротивляясь. Что же ты творишь со мной? Глухо зарычать, высвободив тонкие запястья. Подхватить тебя, дрожащую, счастливую или несчастную, не важно, это проходящее. Прижать к себе крепче. Вдохнуть во все лёгкие родной аромат, зарядом по венам в миллион ватт. Три нетерпеливых шага до кровати. Достаточно этих «но», «если», хватит. Целовать тебя — всё, в чём есть сейчас смысл. Ласкать твое тело, слышать стоны, чувствовать отдачу — в этом истина. — Максим, — этот голос, жаждущий, просящий, манящий в грешный омут, и я готов нырнуть с головой. Больной. Точно больной. Тобой. Безвозвратно. Нещадно. И это. Это нормально. Правильно. Для меня. Раскрыть глаза, чтобы запечатлеть всё в памяти. Дотошно. Моя, моя, моя, бесконечно моя. Эти волосы, рассыпанные на простынях, розовые щёки и влажные, синие глаза, вздёрнутый нос, острый подбородок, лебединая шея. Круглые плечи, выступающие ключицы, руки, ноги и живот. Провожу большими пальцами по нижней, нежной губе. И этот рот. Всё моё. Каждая клеточка. — Моя! — почти зло, ревностно, дико. — Кэтрин, слышишь? Никто и никогда не посмеет прикоснуться к тебе. Подойти, попытать удачу. Посмотреть или надеяться хоть на минуточку обладать тобой. Вот, что ты выбрала. Всецело принадлежать мне. Кусать мочку ушка, оставляя отметины, похабные, алые. Зарываться носом в ложбинку грудей, пробуя на вкус, сжимать в нетерпении мягкие бедра. С томным, тягучим рыком-стоном войти в тебя, горячую, готовую, влажную. Не сдерживаться, беря раз за разом больше, учащая толчки, смешивая наши чувства. Сладкое наслаждение и терпкую боль от твоих пальцев на моей спине. Точно знаю, что ты расцарапала до крови кожу, но я рад, как помешанный. Съехавший. — Я окольцую тебя, даже если ты скажешь нет, уже поздно. Поздно… — отчаянно целовать искусанные губы, и когда ты успела? — Да… Рычу, пригвоздив тебя к кровати, навалившись сверху, едва ли удерживая вес собственного тела на вытянутых руках. — Да? — переводя дыхание, повторяю я. — Да, — отвечаешь, тут же развернувшись ко мне. — Но всё то, что ты сказал, касается и тебя тоже, Максим Царёв. Ты — мой. И больше ничей, понял?! — Понял. Понял, что ещё никогда не был так счастлив.