Кто сверху?

Когда я тебя узнал — испугался. Я испугался, милая, что весь этот огромный Мир способен ранить тебя. Я испугался, девочка, что будет миг, когда тебя не будет рядом.

***

Тихо прикрывать за собой дверь, удостоверившись, что ты надёжно спишь, что укутана в одеяле, в комфорте посапываешь, обняв подушку ногами. Я уверен, что ты хмуришься, будто понимая, что это не я. В бессознательных попытках найти родное тепло. Моё тепло. И это для меня нечто большее, чем честность, нечто тоньше, чем откровение, нечто интимнее, чем ночное буйство наших тел. «Любимая» — единственный синоним твоего имени на моих губах. Самая нежная, умная, добрая, самая моя. Нужная. Любая. Злая или спокойная, грустная или смешная, тихая и дрянная. Неважно, какая. Навсегда единственная. Закрыть глаза, вместо со щелчком замка, еще минуты две постоять, уверившись — спишь. Романова — ты чудовищный шмат моей души. Ты — хранитель моего сердца. Ты то, что способно меня убить. Убить без права на спасение. Спускаться на лифте, вслушиваясь в тиканье часов, цоканье пройденных этажей, громыхание сердца. Спуститься, миновать тихий подъезд, чтобы через минуту гнать по мегаполису на одну из самых судьбоносных встреч своей жизни. Вдавливать педаль газа в пол, срываясь резкими движениями на коробку передач, проскакивая на мигающий зелёный. Закурить в салоне, зубами вгрызаясь в фильтр. Моя маленькая Кэт. Почему ты? Почему? Я не могу ответить себе на вопрос, один, чётко поставленный, порядком раздражающий. Почему ради тебя я готов на всё. Человек, который не верил в любовь, человек, который искренне ненавидел сравнение парадоксальных «женщина» и «верность». Который действительно смеялся в лицо «счастливых пар». Почему? Почему мне срывает крышу, когда я представляю тебя, лишь представляю в чужих объятиях. В чужих руках, руках, которые точно переломаю. Почему же ты, дурочка, сказала «да»? Почему не подумала? Я же тебя, глупую, теперь не отпущу. Никогда. Почему же я так хочу мальчика-сорванца с твоим несносным характером и девочку — такую же, чтобы я, как те ревнивые отцы, пугал всех, кто посмел бы даже взглянуть на дочь. Чтобы с хитрым прищуром синих, васильковых глаз? — Максим Сергеевич, доброе утро, кофе? — собственный офис встречает меня с лёгким холодом, с нескрытым отчуждением, будто всё, чем я дорожил, стало каким-то второстепенным. Несомненно стало. Необратимо. Я встретил свободу в объятиях той, которая сейчас спит, тихо сопя, и мне до скрежета зубов не хочется в эту клетку. Царёв, ты боролся за тюрьму, отстаивал заточение. Таково было твоё стремление, и что сейчас? М? Что сейчас? — Они здесь? Без прелюдий. — Ожидают в конференц-зале уже как десять минут. Отлично. Так даже лучше. Пора закругляться. Разорвать порочный круг. Сорвать лживые маски, разорвать нитки фальшивой игры. Надоело. В этой партии слишком много кукловодов, марионетки же… Нет. Она не кукла. За эту душу я предпочту нарушить правила, стерев рамки, сжигая авторов, к чертям собачьим. Сильнее сжать зелёную толстую папку, до побелевших пальцев, и плевать, что те горят адовым пламенем. Плевать, на всё плевать. Открывая полупрозрачные дверцы, входить, окунаясь в эту ядовитую атмосферу бизнеса. Отравляющую. Как никогда чуждую. Навеки потерянную для меня. Но отчего же так радостно? Отчего хочется улыбнуться и покончить с этим пораньше? Успеть бы к её пробуждению, по дороге купить кольцо, торт и букеты любимых цветов. — Доброе утро, господа! — пауза, и я хмыкаю, медленно опускаясь на своё кресло. Кресло президента компании. — Прошу прощения, — легче выплюнуть эти слова, нежели произнести с призрачной толикой уважения. — Доброе утро, дамы и господа. Надавить равнодушием на вездесущее «дамы» и не обращать внимания на холодные глаза Натальи, буквально проделавшие в моей груди две дыры. Насквозь. Как же хочется размазать по стене бесцветным пятном, чтобы запомнилось надолго, чтобы стало уроком. Прибить фактами, как железным колом, и чтобы шрамы на память. Чтобы молили о пощаде и клялись о том, что подобного не повторится. Что они больше не повторятся в моей, нет, — в нашей жизни. «Дорогая тётя», из-за Вас она плакала, судорожно выдыхая, сдерживая хрип, вырывая зубами клоки кислорода. И я бы убил бы, нежели простил, я бы лишил вас рычагов воздействия на общество, я бы… Я бы стёр вас с лица бизнес-индустрии и светского социума, но… Но она не оценит. Не поймёт моих мотивов. Поэтому и лишь поэтому я не трону вас. — В чём дело, сын? — голос отца больше не наталкивает на глупые размышления типа «а что, если?», «а как бы?». Лишь на немое раздражение от утерянного времени. Слишком долго я плясал под чужую дудку. Слишком усердно. — В чём дело? — хмыкаю, усмехаюсь лениво. Мимика, жесты, повадки, привычки — всё это знакомо. Видел каждый день. В зеркале. И я в два вдоха рассчитаю, как ты волнуешься. Как плещет внутри чёрного зрачка страх. Незнания. — Первое, — встречаюсь с глазами Геннадия Анатольевича, не натыкаясь на преграды. — Я сделал вашей дочери предложение. Она ответила «да», и в скором времени «Романова» сменится на «Царёва». Не перебивайте, — предупреждаю, едва мужчина разомкнул уста. — Это не шутка, не каприз и не помутнение рассудка. Я люблю её. Я создам с ней семью. Кэт будет моей женой, и никто, повторяю, никто не посмеет её задеть. Мне плевать, дадите ли вы мне благословение. Эта девочка — моя жизнь. Если вам так легче, то перефразирую в более доступное, она — моя. Попросту моя. Второе, ваши отношения с Натальей — фарс. Чётко проработанная игра. Мой отец должен своей сестрёнке крупную сумму, видите ли, казино — это болезнь. К сожалению, мой родитель не понимает, что в подобных местах нет победителей, есть только проигравшие. Причина, по которой эта женщина появилась в вашей жизни — деньги. Зелёные ценные бумажки и ничего более. Она хочет отбить долг с процентами, воспользовавшись лучшим другом братика. Это ведь он вас познакомил? Не нужно отвечать. Сами принимайте меры. Кэтрин я обеспечу, она не будет нуждаться ни в чем, посему ей не нужна доля в вашей компании или же «наследство», кроме одного. Вашего родового поместья. Если любите своё дитя, просто отдайте дом, если нет, назовите сумму, и я её оплачу. Любую. Мне всё равно. Третье и самое приятное, отец… Я больше не смотрю на Романова. Упиваясь бледными лицами родственников. — Ты должен был узнать об этом через неделю, но так как правила игры изменились, я решил сообщить лично. Компания давно не твоя. Ну, не смотри на меня так, я серьёзно. Её давно поглотили. Что, думаешь моих рук дело? Не-а. Кредиторов. Пришлось попотеть, чтобы её не раздали по кускам разным убогим магнатам, у тебя оказалось полно врагов, — хмыкаю, даже не пытаясь изобразить удивление. — Честно, сначала собирался её выкупить и вернуть тебе под дотошным контрактом, в жёстких рамках, но теперь… Не хочу подбирать этот мусор и пачкать свою репутацию. Акции заморожены, компания в тени, ты мой отец, не самый лучший, надо сказать, но отец. Пост президента твой только при одном условии — брось играть. Свяжись со мной, когда примешь решение. Ах да…  Бросаю папку на стол, к рукам шокированных гостей. — Здесь всё дерьмо на каждого из вас на случай, если вы решите, что я — зарвавшийся сосунок или… Если попытаетесь воздействовать через неё. Только попробуй, «тётушка», и я уничтожу даже те крупицы, которые оставил тебе, пожалев. А теперь… Мне пора, ибо моя невеста скоро проснётся и не обнаружит меня рядом. Ещё будет волноваться. Всего наилучшего и надеюсь мы нескоро встретимся.