Ядовитый плющ

Ау, где цветы выжигаются на коже, когда соулмейт счастлив, и сгорают, когда плачет.

Его кроваво-красные розы, так часто появлявшиеся на белоснежной коже, так же часто сгорали в синем холодном пламени, оставляя после себя лишь зудящую боль. Драко давно уже понял — даже если мама ничего не хотела объяснять, грустно отводя взгляд каждый раз, когда он спрашивал, — что с его соулмейтом что-то не так. По-видимому, он был не в порядке и очень много страдал, и это заставляло Драко чувствовать себя грустно и неуютно каждый раз, когда очередной цветок, такой маленький, но яркий, прожигал его кожу изнутри и исчезал в пустоте. Он ничего не мог поделать — и это убивало его. Сам мальчик, бесспорно, был одним из самых счастливых детей на Земле. По крайней мере, так ему казалось. И чем старше он становился, тем чаще думал: «Что же появляется на коже его соулмейта, когда он, Драко, так счастлив и улыбается?» Было интересно размышлять на эту тему, хотя немного глупо и, как выражался строгий отец, совершенно бесполезно. Но ведь дети так любят мечтать и что-то представлять себе, что порой им совершенно все равно, что говорят эти ничего не понимающие и ничем не интересующиеся взрослые. Драко было восемь, когда все маленькие розы на его теле вмиг растаяли и больше не появлялись. Тогда он проплакал весь день, стоя у большого зеркала с серебристой каймой и разглядывая свое бледное тощее тело на предмет ярких пятнышек, которых, увы, так и не нашел. В таком состоянии его нашли домовые эльфы и позвали хозяев — Люциуса и Нарциссу Малфой, — ведь сам Драко лишь плакал, не в силах произнести ни слова. Прошло еще много часов, прежде чем Драко успокоился и, окруженный теплом, любовью и заботой, уснул беспокойным сном в своей мягкой широкой кровати. Слезы ушли, но грусть никуда не делась ни через неделю, ни через пару месяцев, ни через несколько лет. — Послушай, — однажды сказала Нарцисса Малфой, наблюдая за задумчивостью сына, что с тоской и грустью, гуляя по саду, смотрел на напыщенных павлинов, — ты ведь, наверное, уже догадался, что… ох, что с твоим соулмейтом что-то стряслось, не так ли? Драко раздраженно тряхнул светлой головой, соглашаясь. Ему не нравился этот начинающийся разговор, но не нравился и тон, с которым обращалась к мальчику его мать. — Возможно, все совсем плохо… — Женщина тяжело вздохнула. — Но ты, Драко, с тобой ведь все в порядке, все хорошо, и мы ни за что не допустим с отцом, чтобы было как-то иначе. Однако и ты не должен опускать руки, дорогой. Грусть — она не к лицу тебе, милый. — Maman, — недовольно протянул Драко, смущаясь и злясь. — Нет, Драко, дослушай меня. Далеко не все в этой жизни встречают своего соулмейта… В смысле, не только потому, что не находят друг друга, но и потому, что… умирают, так и не повстречав. Голос Нарциссы был мягок и нежен, но вещи, которые она говорила, были ужасны, и Драко не мог сдержать слез. Ему было десять, а значит, он был почти взрослым, ведь буквально через год он наконец поступит в Хогвартс. «И не пристало взрослым мальчикам плакать», — так говорил отец. Так думал и Драко, поэтому сейчас, в эту самую минуту, ужасно ненавидел себя за эти горькие слезы, что не мог сдержать. — Мама! — закричал Драко с яростью, что была направлена скорее на самого себя, чем на кого-либо еще. — Не смей говорить таких вещей! Я обязательно встречу того, кто мне предназначен! Вы мне с папой это всю жизнь говорили! Просто… просто… — Драко задыхался от слез и гнева, оттого ему было так сложно говорить. — Подумаешь, розы не растут! — Драко всхлипнул, утирая нос. — Просто мой соулмейт понял, что в этой жизни нечему радоваться, вот и все! Вот и розы не цветут… — последние слова утонули в громких рыданиях, так и не прозвучав. Нарцисса крепко обняла сына, который тут же обвил ее в ответ дрожащими руками, и произнесла тихим шепотом, успокаивая: — Конечно, милый. Конечно, как скажешь. Конечно, все это была ложь. Ложь, которая не сбылась. Роза, большая и ярко-красная, появилась внезапно в районе шеи, выжигая кожу. Сначала Драко и не понял, в чем дело, почти забыв это ощущение на коже, а затем, когда пришло понимание, расплылся в счастливой улыбке, что уже так давно не появлялась на его лице. Сегодня он получил свое приглашение в школу чародейства и волшебства Хогвартс. Что, если соулмейт Драко получил его тоже? Малфой думал, что узнать своего соулмейта будет не так уж сложно, ведь их должно тянуть друг к другу. Люциус Малфой говорил, что именно это он и почувствовал, когда впервые увидел его, Драко, мать. Однако на деле все оказалось гораздо сложней. Драко отчего-то совершенно не сомневался, что уже встречал своего соулмейта и, более того, даже говорил с ним. Но кто это был? Мальчик никак не мог понять. Но вот Гарри Поттер бесил Драко Малфоя до жути, до мозга костей, до зубной боли. Драко всей своей слизеринской душой ненавидел этого шрамоголового придурка и совершенно не сомневался, что это взаимно. Но ничто так не бесило Драко в Поттере — даже его дурацкий шрам на лбу в виде молнии, — как эти отвратительные зеленые, местами зелено-белые или зелено-серебристые лилии на теле. Драко часто шутил и издевался над Гарри по поводу этих самых лилий и, конечно, насчет Гарриного соулмейта. Это моментально выводило гриффиндорца из себя, чему Малфой невероятно радовался в глубине не такой уж и, как думали многие, черствой души. — Поттер, почему зеленый? — едко улыбаясь, крикнул Малфой, заметив приближавшееся Золотое Трио. — Не оттого ли, что, верно, твой соулмейт — Лепрекон? — Крэбб и Гойл, вечно находившиеся рядом с Малфоем, заржали, похрюкивая почти в такт друг другу. — Малфой, почему красный? — мгновенно парировал Гарри. — Не оттого ли, что твой соулмейт — Саламандра? Драко сузил глаза и оскалился: — Твой юмор, Потти, такой же плоский, как и… — О Мерлин, хватит! — резко перебила слизеринца Гермиона, нахмурив брови. — Гарри, пошли. Ты ведь помнишь, что обещал нам с Роном? Глаза девушки подозрительно сузились в ответ на растерянный взгляд Гарри. — Мхм… — что-то одобрительно пробурчал Рон, жуя большую и мягкую булку с маком. — Да что ты позволяешь себе, поганая грязнокровка? — вмиг вскипятился Малфой, попутно наблюдая за нескрываемой яростью в глазах Поттера и его сжимающимися до боли в пальцах кулаками. — Заткнись, Малфой! — наконец, прожевав аппетитный кусок, выкрикнул Уизли, сжимая челюсть от гнева, но Драко лишь лениво скользнул по нему холодным взглядом. Гермиона Грейнджер, будто и не услышав отвратительную гадость про себя и не обратив почти никакого внимания на друзей, подошла к Малфою, который тотчас же презрительно скривился, и заглянула тому прямо в серые бездонные глаза. — Знаешь что, Малфой? Всегда было интересно. Зачем ты пристаешь к Гарри? — бесстрашно спросила она. — Тебе-то какое дело до этого, грязнокровка? — усмехнулся слизеринец, сверкая глазами. — Ревнуешь? За какое-то время вокруг препирающейся компании уже собралось некоторое количество ребят с различных факультетов. Поэтому, когда Драко ответил вопросом на вопрос, послышалось немного больше смешков, чем ожидалось. — Может, как раз наоборот? — Девушка слегка растянула губы в улыбке, вызвав своими словами несколько бурную реакцию остальных. — Скажи, Малфой, знаешь ли ты, что уже некоторое время по Хогвартсу гуляют определенные слухи про вас с Гарри, пусть, конечно, мне, Рону, да и внушительному количеству гриффиндорцев они не очень-то нравятся? Кто-нибудь рассказывал тебе? — Гермиона несколько неуверенно и нервно переступила с ноги на ногу. — Многие считают, что красный на твоем теле — это знак Гриффиндора. Кое-кто усмехнулся, а Драко (хоть и не подававший виду, но внимательно слушавший), буквально побагровел от ярости. — А зеленый, — меж тем продолжила Грейнджер, — цвет Слизерина. И так как вы с Гарри очень часто… кхм… взаимодействуете… то, возможно, вы — соулмейты. Гермиона опасливо выдохнула и на всякий случай отошла назад шага на три. Гарри, мягко говоря, был шокирован. Однако и Малфой — не меньше. Они, двое ничего не понимающих юношей, просто уставились друг на друга, будто ожидая и совершенно точно опасаясь, как кто-нибудь из них не сделал бы ничего глупого и непоправимого в этот самый напряженный момент, что случился после последних слов Гермионы Грейнджер. Первым, как, впрочем, и всегда, очнулся Драко; искривил свои губы в неприятной ухмылке и, нагло и с вызовом поглядывая на будто остолбеневшего Поттера, спросил довольно развязно: — Только не говори мне, Потти, что поверил в эту неслыханную чушь про соулмейтов. Чтобы ты да я… — Блондин скривился, чем вызвал почти реальную зубную боль у Рона. — Да я лучше Плаксу Миртл на свидание приглашу. — Оу, так вы близко знакомы? — из толпы послышался насмешливый голос одного из близнецов Уизли, заставивший Драко мгновенно пойти красными пятнами от злости. — Как давно, Малфой? — Заткнись, Уизли, — зло прошипел юноша, — ты и твоя семейка… — Малфой, закрой рот! — на сей раз слизеринца перебил сам Гарри Поттер, направив на того свою волшебную палочку. — Ты ни на что, кроме оскорблений, и не способен больше! Кто давал тебе право распускать свой длинный язык? — Ярко-зеленые глаза Гарри пылали злостью, осуждением и, возможно, чем-то еще, чем-то таким, чего Малфой никогда раньше не замечал, либо просто не хотел замечать. Он было уже хотел ответить что-то в своей язвительно-холодной манере, однако кто-то внезапно вскрикнул «Профессор Снейп!» — и сгустившейся толпы вокруг Золотой троицы и Малфоя с его приспешниками как не бывало, впрочем, как их самих. Драко никак не мог уснуть, обуреваемый различными не совсем ему понятными мыслями. На часах было давно уж за полночь, и соседи по комнате видели уже, вероятно, десятый сон, когда Малфой, устав от бессонной возни на — теперь уж – помятой кровати, встал, накинул на себя мантию и тихо покинул сначала спальни, а потом и вовсе подземелья. Он бродил по коридорам Хогвартса неизвестно сколько времени, даже не заботясь о том, что его может кто-то увидеть, пока не остановился у большого окна, из которого в помещение лился холодный свет серебристой Луны. Гарри также не спал этой ночью. Он все думал о словах Гермионы и о том, как же он мог быть так слеп. Ему, безусловно, ничуть не нравились его рассеянные и скомканные думы, но, к сожалению или, быть может, к счастию, Поттер ничего не мог с этим поделать. Он, как и Драко, уставший от глубокого самоанализа, вылез из теплой постели, не забыв, конечно, прихватить Мантию-невидимку, и направился прочь из гриффиндорской спальни в темную ночь пустых (или не совсем) коридоров. На Малфоя Гарри наткнулся (а именно: толкнул его) совершенно случайно, ведь тот — вот так сюрприз — оказался как-то непоправимо близко к гриффиндорской гостиной, да еще и стоял в тени у большого окна как неподвижное, почти невидимое невнимательному глазу изваяние. Драко не закричал даже — так он испугался внезапности непредвиденного столкновения. Юноша просто выпучился в пустоту, а на лице его не было написано ничего, кроме шока. Поттеру стало его почти жаль, однако ж он даже не потрудился как-то заявить о себе; он просто стоял на месте. И, что самое интересное, сердце его билось словно сумасшедшее. И вряд ли это было только от внезапности встречи. — Поттер? — прошептал Драко еле слышно, и Гарри недоуменно поглядел на него, даже думая, что ему просто показалось. — Поттер, — повторил Драко еще раз, но на этот раз утвердительно. — Как ты узнал? — тихо отозвался брюнет, стягивая с себя Невидимку и — все же — заставляя Малфоя нервно вздрогнуть. Гарри не мог утверждать точно, ведь было темно, но ему показалось, будто щеки Малфоя покраснели, а сам он смущенно отвел взгляд на несколько долгих секунд. — Когда ты рядом, — Драко кашлянул, — у меня возникает странное ощущение… кхм… не знаю, такое же, как сейчас. Тем более кто-то толкнул меня, это не могло быть чем-либо иным. Гарри заторможенно махнул головой, то ли соглашаясь, то ли что-то отрицая; он сам того не понял. Вместо того, чтобы думать об этом, он просто начал разглядывать Драко: его серебристые волосы, тени различных форм, падающие на лицо, заостренные черты этого самого лица, — и подумал, что, Мерлин его дери, Малфой очень красив. Гарри зарделся, уловив наконец свои мысли, и отвел глаза к окну, смотря на расстилающийся за ним ночной пейзаж. — Луна так красива, — зачем-то ляпнул Гарри, лишь только бы не молчать. Почему-то сейчас Малфой не вызывал у него неприязни, как, впрочем, и сам он, Гарри, у Малфоя. Это было странно и как-то неуютно. Драко и хотел бы ответить «Поттер, что за глупости», но мог лишь выдавить из себя «да», поэтому решил просто промолчать. — Поттер… — неожиданно для самого себя, тихо и нерешительно начал Малфой, — когда тебе было восемь… что-нибудь случилось с тобой? Гарри, стоявший до этого в напряженной позе, казалось, напрягся еще больше. Его глаза как-то нехорошо сузились и вмиг помрачнели, что было видно даже в слабом свете Луны. Юноша посмотрел на Малфоя подозрительно и цепко. — Зачем тебе? — спросил Гарри резко и грубо; Драко даже не ожидал такого, и потому опешил, хотя быстро взял себя в руки, будто все в порядке. — Мне просто нужно знать, — блондин ответил холодно и небрежно, будто ему было совершенно все равно, что скажет Поттер. Но это было не так, и Драко выдавали его ярко горящие глаза. Гарри тихо фыркнул и отвернулся от парня. Он долго молчал, но когда заговорил, его голос слегка дрожал и уже не был таким грубым, как раннее. — Когда мне было восемь, Дурсли — мои опекуны — увидели у меня цветы на руках, которые вдруг стали появляться просто из ниоткуда. Цветы увидел и их сын Дадли, а потом взял и рассказал своим тупоголовым дружкам. Слухи о якобы татуировках у маленького мальчика быстро разлетелись по всей округе, и про Дурслей стали говорить всякие нелепицы, глупости. Тогда дядя Вернон избил меня до боли в костях, а тетя Петунья все причитала о том, как я испортил их сына и их жизнь в целом. Они говорили о том, что у меня были родители-преступники, которые — как хорошо! — умерли, и зря я не умер вместе с ними… — Гарри резко замолчал и никак не мог понять, с чего вдруг его потянуло на откровенности, ведь этого он никому — никому — еще не рассказывал и, в общем-то, не собирался. Лицо Драко искривилось будто от дикой боли, но Гарри не мог этого видеть, так как стоял к слизеринцу спиной. Он повернулся лишь тогда, когда Драко его позвал. По имени. Сначала тихо, а потом все громче, громче и громче. — Гарри. Поттер взглянул на Драко широко распахнутыми глазами. «Гарри? — подумал он. — Малфой позвал меня по имени? Без презрения, ухмылки и сарказма?» И это было так правильно. Так верно. Платиновый блондин сделал шаг по направлению к Поттеру. Затем еще два. И еще. Когда он остановился, то был от Гарри на расстоянии менее вытянутой руки. Брюнет наконец мог рассмотреть слизеринца вблизи. Юноша буквально поперхнулся, когда заметил влажные дорожки слез на впалых щеках. Драко медленно протянул руку ладонью вверх, завороженно наблюдая за эмоциями Гарри, что сменялись на его лице с невиданной скоростью. Сам брюнет, совершенно не соображая, протянул руку тоже, будто по чьему-то мановению, обнимая пальцами запястье Драко. Что-то случилось. Убыстрился пульс, расширились зрачки, сверкнула молния в помещении, раздалась песня небес, запахло ночью, земля закружилась, мир раскололся, золотые нити уз появились и исчезли, время остановилось — все полетело в Тартары. — Это ты… — завороженно шепнул Гарри, по очереди нежно целуя холодные костяшки пальцев. — Это я, — совершенно искренне улыбнулся Драко, взлохмачивая темные волосы.