Фиалковый холм

— Ну же, Эмма, будет здорово, я обещаю! — Питер сложил руки в молебном жесте, глядя на меня своими проникновенно светлыми глазами. Я никогда не понимала, как чей-то взгляд может по-настоящему действовать на людей, но Холт был поистине убедителен, обещая, что деревушка, расположенная неподалеку от Гальштата, понравится мне ничуть не меньше, чем сам город. И черт бы его побрал, но его взгляд действительно заставлял меня сжалиться, решая, что в этой идее нет ничего плохого. — Ла-адно, твоя взяла, — лениво протянула я, тут же оказавшись в крепких объятиях. Мужские руки с порывом обхватили меня за талию, приподняв над полом и легонько покружив вокруг. Вцепившись в плечи Питера, я, смеясь, отстранилась, умиляясь от его радости на мой положительный ответ. Хотя в этой ситуации нужно было быть слепой, чтобы не понять, что на протяжении нескольких недель, проведенных здесь, брюнет определенно приударил за мной, недвусмысленно намекая на то, что ему очень приятно мое общество. В любом случае, я не была особо против подобных ситуаций, по крайней мере, до тех пор, пока тот не переходил границы дозволенного, а такого не случалось. На удивление, Питер был очень чутким и заботливым парнем, казалось, совсем не одним из тех, кто с силой повалит тебя на диван и возьмет все то, чего захочет, нет. Питер скорее был из того типа мужчин, которые будут оттягивать этот момент до последнего, не решаясь сделать финальный шаг, даже когда все дверцы перед ним будут открыты. Может, именно поэтому я не решалась завести какой-то разговор о том, что между нами происходит. Его ненавязчивость вполне устраивала меня. — Тогда едем! — Что, прямо сейчас? — усмехнулась я такому порыву Холта, который не хотел терять ни минуты. Мора, ожившая в ногах, протестующе мяукнула. — Не будем терять ни минуты! — возбужденно взмахнул тот руками, заставив кошку запрыгнуть к нему на колени и снова мяукнуть, будто бы понимая все происходящее. — У меня вечерняя смена, Питер, Реджине сегодня вновь надо в больницу, — объяснила я, пожав плечами и замечая, как взгляд парня тут же тускнеет. — Слушай, но это ведь не так срочно, мы можем поехать завтра к вечеру, я поменяюсь с Реджиной сменами, и все будет в порядке, хорошо? — Я волнуюсь за нее, — неожиданно тихо произнес Питер, отворачиваясь от меня и уделяя все внимание Море. — Я думаю, ей вообще стоило бы найти кого-то еще для кафе, я вижу, что она не успевает. В последнее время у нее слишком много трудностей… Я закусила губу, не зная, что стоит сказать. Реджина никогда не рассказывала о том, по каким врачам и с кем именно она ходит, а я никогда и не лезла. С одной стороны, наверное, это было правильно, с другой — могло ли это показывать мое безразличие? Я не знаю. Я знала, что не хочу переходить границы допустимого, но это никак не обозначало, что мне абсолютно плевать на жизнь Реджины и ее проблемы, просто мне хотелось бы подходить к этому тактично. Питер, казалось, не хотел углубляться в эту тему, поэтому, небрежно дернув плечом, тут же обозначил: — Нет ничего страшного в том, что мы поедем завтра, только надо убедиться, что Реджине будет удобно поменять твою смену. И дай мне знать, если все будет в силе.

***

Следующим же утром мы с Питером отправились в Обертраун, это был скорее небольшой городок, чем деревня, в нашем понимании. Уже по пути Холт рассказал мне немного истории об этом городе: до начала двадцатого века та часть острова принадлежала Гальштату, но уже позже Обертраун добился признания собственной независимости. Я не особо была поклонницей исторических рассказов, но удивительным образом все то, что касалось Гальштата, действительно было мне интересно. В тот день погода выдалась неудачно пасмурной, и большую часть времени, которую мы провели в машине, шел дождь, однако, стоило нам подъехать ко въезду в город, как тучи стали расходиться. Обертраун, в отличие от Гальштата, был тщательней скрыт от посторонних глаз, и, как рассказал мне Питер, был меньше разрекламирован среди туристов, из-за чего казалось, что улицы здесь совсем вымершие. Добравшись до какого-то старого деревянного домика, больше походившего на пограничный пост, парень радостно обернулся ко мне, возбужденно поясняя свой план действий: — Мы арендуем велосипеды и поедем вверх по городу, я хочу показать тебе здешние пещеры! Чуть сморщившись от подобной перспективы, я сомнительно протянула: — Вверх, в гору, на велосипеде? — уточнила я, принимая это за что-то нереальное. — И да-а, пещеры звучит так романтично, что у меня буквально бегут мурашки от паники… — Не будь занудой, Эмма, — закатил глаза тот, неожиданно приближаясь ко мне и забирая мою ладонь в свою. — Велосипеды здесь специально предназначены для подъема в гору, а когда мы доберемся туда, я также покажу тебе смотровую площадку, клянусь Богом, у тебя захватит дух! — Не сомневаюсь, — буркнула я, понимая, что сопротивляться бесполезно. Арендовав для нас два велосипеда, Питер поехал первый, а я едва успевала за ним, неловко крутя педали, будто бы совершенно разучившись кататься. Через минут тридцать ноги уже неприятно ныли от перенапряжения, но мужчина клялся мне в том, что осталось совсем немного. И действительно, оборачиваясь назад, я видела, насколько выше мы забрались уровня города, благо, что дорожки были широкие и не очень крутые, иначе с этим возникло бы гораздо больше проблем. Я ехала за Питером, слушая, как негромко тот поет какие-то незнакомые песни себе под нос, что безумно умиляло меня и заставляло улыбаться буквально до ушей. Питер был славным парнем, и что-то определенно влекло меня к нему, какая-то простота в общении и его открытость — явно не оставляли меня безразличной, но, между этим, какое-то незримое маленькое «но» постоянно останавливало от глупостей. — Эмма, — неожиданно окликнул меня парень, едва не заставив навернуться с велосипеда от неожиданности. — А ты рыбу любишь? И я почему-то засмеялась. Громко и заливисто, подобно маленькому ребенку. Этот вопрос был совершенно спонтанным, перебивающим его нелепое пение, и именно это безумно развеселило меня. — Люблю, — ответила я сквозь смех. — Питер, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил о том, что ты очарователен? — О, ты не представляешь, сколько девушек говорили мне об этом! Брюнет на секунду обернулся ко мне, выглядывая из-за собственного плеча и широко улыбаясь, пока в следующую секунду не потерял равновесие, глухо рухнув вместе с велосипедом, и тогда я рассмеялась еще громче. — Что я могу сказать? — протянула я, наблюдая за тем, как тот поднимается с глупой улыбающейся физиономией. — Это правда! Добравшись до пещеры, Питер все-таки уговорил меня войти внутрь. У самого входа дежурил человек, который объяснил нам небольшую технику безопасности и, выдав факелы, пропустил внутрь. Было холодно и реально жутко, но брюнет, будто бы чувствуя мою нервозность, уверенно взял меня за локоть, и я даже не успела заметить, как его рука медленно спустилась ниже, мягко обхватывая мои пальцы. В отличие от атмосферы вокруг, кожа его была теплой и приятной, и мне чисто интуитивно хотелось прижаться к Питеру ближе. Повсюду вокруг нас были развешаны различные исторические атрибуты, а кое-где действительно виднелись какие-то непонятные рисунки и иероглифы, вырезанные прямо на каменных стенах. Когда я стала по-настоящему замерзать и даже теплая кофта уже не спасала, мы вернулись обратно, и Питер решительно повел меня в сторону обзорной площадки. Сказать, что я была поражена увиденным — ничего не сказать. Передо мной будто бы расстилался целый мир — огромный и необъятный, на какой-то момент у меня действительно защемило сердце, голова закружилась, а потоки воздуха невозможно было вобрать в себя. Я смотрела на Обертраун и, казалось, на совсем близкий Гальштат — и все это казалось мне полнейшей сказкой. Нет, так определенно не могло происходить в моей жизни, но Питер все еще держал меня за руку, что-то оживленно рассказывая и указывая руками на близлежащие небольшие поселения. Впервые за долгое время было чувство, что я по-настоящему живу. Дело близилось уже к ланчу, когда мы вновь спустились в город и отдали велосипеды, предпочитая передвигаться теперь уже на ногах. В желудке приятно урчало от голода, так что приятный аромат копченой рыбы заставлял меня сглатывать обильно текущую слюну. Видимо, Питер не случайно спросил меня про рыбу, поскольку следующим делом мы оказались в небольшом рыбном ресторане, владельцем которого был старый усатый мужичок. Он мог бы напомнить мне отца Эмберли, хотя бы потому что его волосы и борода были янтарно-рыжими, а улыбка почему-то походила на улыбку моей соседки. — Питер, какими судьбами? — тот самый мужчина с улыбкой подошел к нам и поздоровался с брюнетом, а затем перекинул взгляд на меня. — Привел очередную даму, чтобы познакомить с моей кухней? Мои глаза почти полезли на лоб от такого заявления. Я имею ввиду, Питер серьезно таскал сюда каждую девушку, и вот так… — Боб, прекрати, она же поверила, — Питер нахмурил брови, стукнув того в плечо. — Эмма, это Боб, хозяин ресторанчика, и не обращай на него внимания, у него всегда так себе шутки. Но Боб смеялся так сильно, что я почему-то расслабилась и даже заулыбалась ему в ответ. — Прости, Эмма, — старик протянул мне руку, пожимая мою ладонь. — У меня что-то вроде фетиша, ставить этого юношу в идиотские ситуации. — Я вижу, — недовольно протянул тот, кидая мимолетный взгляд на меня. Все это выглядело так, словно Питер привел меня знакомиться со своим отцом и всем своим видом показывал, что не хочет облажаться. Будто бы он так боялся выглядеть глупо или нелепо, словно я — самое важное, что есть в его жизни. Поджав губы, я незаметно пнула его коленкой под столом, показывая, что все в порядке и ему не о чем беспокоиться. — Боб, принеси нам что-нибудь на свой вкус. Эмма живет в Гальштате около месяца, но ты знаешь, что таких рыбных закусочных, как у тебя, у нас просто нет. Я хочу, чтобы она запомнила это место. Мужчина тут же кивнул и, поправив свои густые рыжие усы, удалился на кухню, а мы с Питером продолжили разговаривать о незначительных вещах, которым посвятили целый день. Я не знаю, почему, но с парнем я чувствовала себя так беззаботно и легко, словно он был не каким-то предметом моей симпатии, а старшим братом, которого у меня никогда не было. Я ела самую вкусную рыбу на свете, расхваливая и Боба, и идею Питера рвануть в Обертраун, и то, как здорово, что я каким-то непостижимым образом оказалась в Гальштате. И все было хорошо, до тех пор, пока я чуть не отвлеклась от своей бесконечной болтовни, уловив мужской похотливый голос у барной стойки. Обернувшись, я заметила мужчину, активно пытающегося приударить за молоденькой девушкой, и почему-то тогда эта сцена вызвала во мне такие противоречивые чувства, что я совершенно не знала, что делать. Сделав вид, что этого просто не происходит, я попыталась вернуться к нашему разговору с Питером, но чувство отвращения внутри меня подкатывало, словно тошнота. Сквозь остальные разговоры, обрывками, я слышала, как девушка сопротивляется этим подкатам, но мои зубы были плотно сжаты, а пальцы впивались в колени, не позволяя встревать. В конечном итоге, не выдержав и окончательно разозлившись, я объявила Питеру, что нужно возвращаться домой. Благо, он совершенно не задавал вопросов, но происходящее за моей спиной, казалось, совсем не беспокоило его…

***

Последнюю неделю Гальштат пах жженым сахаром и древесиной. Приближающаяся зима давала о себе знать, отчего морозящий воздух щекотал ноздри, заставляя сильнее кутаться в шарф. Реджина, как-то заметив меня с подавленным настроением из-за неожиданно наступивших холодов, пояснила, что такое случается, но вполне вероятно, что через несколько дней погода придет в норму, а заморозки чуть отступят. Вообще, мне очень льстило это, казалось бы, совершенно ненужное внимание от Реджины, она будто бы подмечала любую перемену моего настроения и тогда подносила мне чашку горячего какао с выпечкой или же просто старалась приободрить меня. Я даже втайне завидовала Питеру, что у него есть такая чудесная сестра: мягкая, чуткая и невероятно красивая. Я пробыла в Гальштате чуть больше месяца и наверняка не видела еще всех жителей, но даже несмотря на это, с уверенностью могла сказать, что она была одной из самых красивых женщин этого города. Холт даже как-то заикнулся о том, что некоторые туристы, да и самые отважные жители Гальштата, пытались приударить за Реджиной, но она с первой же попытки давала им понять, что не заинтересована в этом, и дело было даже не в том, кто перед ней стоят: бедняк или какой-нибудь принц, прибывший из другой страны, дело было в самой Реджине и ее преданности мужу. Удивительно, но она никогда не заикалась о нем прежде, точнее — она говорила о том, что таскается по больницам с неким Фрэнком, но никогда не говорила о том, кем он ей приходится. Таким образом, именно от Питера я узнала о том, что у Реджины есть муж, но расспрашивать об этом больше не стала, посчитав это не совсем тактичным. Когда на меня перепадали вечерние смены, Реджина приходила в кафе к закрытию, каждый раз пересчитывая кассу и проверяя порядок, словно не доверяя мне. Мы чаще всего задерживались на пару минут, чтобы перекинуться парочкой ничего не значащих фраз, а затем разойтись в разные стороны. Я жила почти у пристани, и вид моего окна все еще выходил на набережную, в то время как Реджина всегда уходила вглубь города, так что, как мне казалось, она жила несколькими уровнями выше, и, вероятно, вид из ее окна захватывал половину Гальштата. По всей видимости, Реджина любила этот город так же сильно, как и я, поскольку после закрытия кафе всегда шла медленно и задумчиво, будто бы наслаждаясь вечерним воздухом и атмосферой вокруг. В последний раз, когда Реджина очередной раз зашла в кафе, чтобы помочь мне закрыться, она выглядела особенно очаровательно. Белая водолазка была натянута до самого горла, а юбка-карандаш отлично смотрелась на ее фигуре. Она практически влетела внутрь, стряхивая пару желтеющих листьев с плеч и тут же обращая внимание на меня. Это было удивительно: девушка выражала само беспокойство и какую-то возбужденность, но стоило ей появиться в поле моего зрения, как внутри меня все усмирилось, все мысли ушли на второй план и почему-то стало так хорошо. Я широко улыбнулась ей, обслуживая последнего клиента, перед тем как она повернула табличку на двери, что мы закрыты. — Замерзла? — спросила я, все еще не переставая улыбаться. Красные щеки и нос выдавали брюнетку, но это не делало ее смешной или в какой-то степени забавной, скорее наоборот — умиляло меня с каждой секундой все больше и больше. Каким-то внутренним чутьем, мне хотелось взять ее за руки, чтобы согреть трясущиеся холодные пальцы, но вместо этого я обернулась. Кофе, наверное, подходил для этой ситуации лучше. — Что-то потепления пока не ожидается, — хмыкнула Реджина, потирая свои ладони и дыша на них. — Неделя выдалась какой-то сумасшедшей. Я согласно кивнула, вынимая из витрины печенье и протягивая брюнетке, на что она благодарно улыбнулась. — И всегда у вас так? — поинтересовалась я. — Я имею ввиду, такая холодная осень. — Гальштат никогда на моей памяти не радовал особо теплыми деньками. Лето здесь короткое, хоть и довольно солнечное и теплое, но с наступлением осени все быстро меняется. Ты приехала, кажется, около месяца назад, а тогда все еще было зеленым и не таким уж холодным. — Меня это не пугает, — протянув кружку кофе Реджине, я не смогла отвести от нее глаз. — Мне очень комфортно здесь, очень спокойно, и чувство, будто бы я нахожусь в правильном месте. Девушка пожала плечами и хотела было что-то сказать, но к кассе подошел посетитель из зала, заказывая несколько булочек с собой, поэтому наш разговор пришлось перенести. Дождавшись, когда остальные гости разойдутся, Реджина закрыла кафе изнутри, а затем принялась пересчитывать деньги в кассе, пока я переодевалась в той самой небольшой комнатке. Рабочие с кухни уже разошлись, и теперь эта тишина и полумрак, наполняющий кафе, казался мне таким интимным и прекрасным. Накинув поверх толстовки свою теплую куртку, я вышла к Реджине, застав ее сидящей у одного из столиков. — Готова? Я кивнула, но когда брюнетка поднялась со своего места, в мою голову неожиданно закралась мысль о том, что мне смертельно не хочется расставаться с ней. Закусив губу, я судорожно пыталась понять, как я могу урвать у нее хотя бы пять минут на разговор. В этом не было острой необходимости, как и у меня не было тем для разговоров, но почему-то тогда мне это казалось чертовски важным. И когда мы вышли наружу, а свежий воздух полоснул нас по лицу, Реджина неожиданно обернулась и, пряча руки в карманы, неуверенно выдавила: — Мне нужно купить цветы, завтра у моей хорошей подруги день рождения, так что я хотела бы сделать сюрприз с самого утра. — Я абсолютно не понимала, для чего она мне все это говорит, но чуть замявшись, Реджина все-таки продолжила: — Если ты никуда не спешишь, может, составишь мне компанию? Я не очень хорошо разбираюсь в выборе цветов, поэтому, обычно прошу кого-то мне помочь… Мое лицо едва вспыхнуло от смущения, и я тут же согласно кивнула брюнетке, неловко потоптавшись на месте. Теперь уже в воздухе пахло костром, и Реджина объяснила мне, что, как только наступает осень, местные жители питают особую слабость к посиделкам у костра, это что-то вроде традиции — жарить зефир или запекать сочную свинину, болтать до полуночи с бутылкой пива и сильнее кутаться в плед. Сама девушка рассказывала мне об этом с таким нескрываемым восторгом, что я не смогла удержаться от искушения: — Может, тогда как-нибудь сходим на такой пикник? Тень смущения и какого-то непонимания пала на ее лицо, так что мне стало немного неловко от того, как я смутила Реджину. Вероятно, она подумала о том, что я приглашаю исключительно ее, что само по себе звучит несколько интимно, и, дабы не усугублять ситуацию, я тут же внесла ясность: — Я имею в виду, все мы: ты, я, Питер, твой муж, я бы хотела прихватить еще Эмберли, она явно будет в восторге. — Это хорошая идея, — согласилась брюнетка, легонько улыбаясь мне и сильнее кутаясь в воротник пальто. — Нам однозначно стоит подумать над этим. Мы шли по улице вдоль апельсиновых фонарей и разговаривали о всякой ерунде, но только почему-то тогда мне казалось все это невыносимо важным. Каждое слово, сказанное Реджиной, я будто бы впитывала в себя, чувствуя невероятное уважение к этой девушке. Она не стремилась философствовать, но иногда выдавала такие фразы, которые с трепетом оседали у меня на сердце и с которыми я беззвучно соглашалась. Внезапно переводя тему, она чуть обернулась ко мне, с неподдельным интересом вопрошая, нравится ли мне Питер. — Почему ты спрашиваешь? Подобный вопрос будто бы загнал меня в тупик, заставив внутренне замереть. Очевидно, у меня были какие-то чувства к Питеру, но я предпочитала не думать об этом и плыть по течению. — Потому что ты ему нравишься. Почему-то стало неловко. Мои щеки, вероятно, стали почти багровыми, отчего пришлось отвести взгляд в сторону. Я смущенно пожала плечами, всем своим видом показывая, что это была не самая лучшая тема для обсуждения. — Питер хороший, он замечательный человек, но я пока не думала о чем-то серьезном, если честно. Я подумала, что Реджина осудит меня или подумает о том, как я легкомысленна, или, не дай бог, что я лишь поиграюсь с ее братом и выброшу как ненужную мне игрушку, но, к моему удивлению, она лишь понимающе кивнула головой. Засунув руки поглубже в карманы, она чуть прибавила шаг, вновь неожиданно заговорив: — Мы с Фрэнком поженились довольно быстро, ошибочно посчитав это любовью. Страсть у влюбленных затмевает все перед глазами, и кажется, будто бы ты бесконечно любишь того человека, но когда наступает семейная жизнь, а быт превращается в рутину, все как-то меняется, — она не смотрела на меня, но я будто чувствовала, что Реджина ищет поддержки. — Наша страсть быстро угасла, открывая глаза на то, что, быть может, это никогда и не было любовью. Темные глаза впервые за вечер уставились на меня, смотря так пристально и так… доверчиво. В горле будто бы застрял огромный ком, мешая сказать мне хотя бы что-то, напоминающее поддержку, но Реджина не дала мне прийти в себя, продолжив: — Я вообще-то стараюсь не думать над такими темами по типу, что такое настоящая любовь и есть ли она вообще, это было бы некрасиво по отношению к Фрэнку. Наверное. Но, несмотря на это, я питаю глубочайшее уважение и привязанность к нему, он никогда не давал повода усомниться в его преданности или любви ко мне. — Ты никогда не хотела уйти от него? От моего вопроса лицо Реджины буквально вспыхнуло, то ли от ненависти, то ли от смущения. Она изумленно распахнула глаза, тут же отрицательно замотав головой, словно я сморозила полнейшую глупость, но ее ответ был слишком быстрым, чтобы искренне поверить в него. Слишком предсказуемым, что ли… — Мне очень уютно с Фрэнком, с ним я чувствую себя в защищенности. С ним все очень… стабильно. Где-то в грудной клетке неприятно заныло, и я вспомнила то самое чувство стабильности. Когда все вроде бы не так хорошо, но и не плохо. Никак. Безвкусно и стабильно. Я смотрела на Реджину и пыталась понять, действительно ли она рада подобному раскладу в жизни, но, казалось, что подобная ситуация ее вполне устраивала. Я не имела права осуждать такое, ведь кто-то довольствуется чем-то средним, а кто-то постоянно рвется вперед — все это было нормально. И разве я, я — бросившая все и уставшая бороться за собственное счастье — имела право осуждать Реджину с ее безвкусной стабильностью? — А у тебя есть дети? — я решила перевести тему, чувствую себя некомфортно. — Нет. Брюнетка ответила уж как-то резко, почти заставляя меня вздрогнуть. Быть может, она просто не любила детей или не планировала их заводить, поэтому я все же мягко уточнила: — А хотела бы? Она неоднозначно пожала плечами и тут же указала рукой на магазинчик напротив, за стеклом которого располагались огромные вазы с цветами. Кажется, мы пришли.

***

Эмберли суетилась с самого утра, набивая свою сумку красками и принадлежностями для рисования. Удивительно, но с детства ненавистный запах краски в этом доме стал приобретать словно другие оттенки, я могла подолгу ходить по второму этажу и упоительно вдыхать эти ароматы. В этом воздухе всегда пахло чем-то резким и сладким, а еще бесконечным трудолюбием Эмберли, которая, увлекшись процессом, постоянно промахивалась кисточками в воду и опускала их в кружку с кофе. — Куда-то собираешься? — поинтересовалась я, опираясь на дверной косяк своей комнаты. — Погода сегодня такая, что грех не порисовать, — с гордостью заявила она, поправляя свои хипстерские огромные очки, занимающие, наверное, половину ее лица. — Хочешь пойти со мной? Я пожала плечами, оглядывая себя — все еще стоящую в пижаме. — Разве я не буду тебе мешать? — Будешь, — тут же согласилась рыжая, широко заулыбавшись мне. — Но дома ты помрешь от скуки, а на улице такая погода! — Ты убедительна как никогда, — иронично протянула я, удаляясь вглубь своей комнаты. — Дай мне пять минут, и я вся твоя. — Я подожду тебя на улице, поспеши! Быстро напялив на себя джинсы и свитер, я неряшливо зачесала волосы в высокий хвост и, надев на ноги низкие сапоги, выпорхнула на улицу. Совсем рядом послышался раздраженный вздох, и я тут же заметила ту самую отвратительную соседку Эмберли, которая теперь каждый раз при виде меня почему-то демонстративно закатывала глаза, недовольно причмокивая, будто я успела нагадить в ее жизнь. Погода стояла и правда чудесная: свежий ветер бил в лицо, а на удивление вышедшее из-за гор солнце нагло ослепляло, и, даже несмотря на довольно морозный день, мне хотелось улыбаться. Схватив Эмберли под руку, мы направились вдоль мостовой, сворачивая на какие-то узкие улочки, и устроились на возвышении между чьими-то домами. Отсюда разворачивался прекрасный вид на город, и, благо, мы были не слишком высоко, так что разглядывать людей, кишащих на улицах, не было проблематично. Положив на свои колени дощечку и прибив к ней холст, Эмберли сосредоточенно начала набрасывать линии будущей работы, ее движения были быстрыми и легкими. Казалось, будто бы она и вовсе не смотрит на лист, увлеченно пытаясь поймать все мелочи в крышах домов. С того самого вечера с Реджиной прошло уже три дня, а я все еще не могла перестать думать о том, что она рассказала мне о своем муже. Обычно мне не было дела до других семей, ведь все это было довольно интимно, и никому не приятно, когда за их дверь пытается заглянуть кто-то другой, но я обдумывала слова девушки снова и снова. Неужели в этом есть какой-то шарм — жить с человеком только потому, что они привыкли друг другу, без чувства нежности и любви. Я всегда ненавидела фильмы, которые заканчивались на том, что главные герои сходились и уезжали в закат с намеком на то, что дальше все будет хорошо. Я ненавидела, но ненасытно смотрела их. А что будет потом? Потом, когда их прежняя страсть погаснет, когда от любви останется привычка, но силы разойтись, потому что все уже «стерпелось-слюбилось» — не было. Решив долго не ходить вокруг да около, я осторожно подсела позади Эмберли, робко опуская подбородок на ее плечо. — А ты знаешь мужа Реджины? Подходить к теме издалека у меня не получалось, поэтому я спрашивала сразу напрямую, вызвав вопросительный взгляд рыжей. — Что за вопросы? — усмехнулась она, вновь уткнувшись в свой холст. — Решила приударить за ним, Питер уже не устраивает? На секунду мне захотелось ткнуть ее в бок, но вспомнив о том, что она рисует, я пощадила девушку. Но только из-за этого. Легонько толкнув ее головой, я недовольно пробормотала: — Ты иногда говоришь такие дикие вещи, что мне кажется, что ты не в своем уме. — Возможно. Ты просто губишь все мои фантазии на корню, — возмущенно выдохнула Эмберли, доставая акварель и стаканчик для воды. — Так что ты скажешь? Зачем интересуешься Фрэнком? — Значит, ты знаешь его? — чуть оживилась я и тут же закусила губу, не желая больше выдавать своего возбуждения. — Эмма, ну я не его лучшая подружка! Что тебя конкретно интересует? Я прочистила горло, стараясь не звучать слишком странно. Я надеялась, что Эмберли не сочтет меня сумасшедшей, поскольку я интересовалась чужой семьей, причем делала это с таким неподдельным азартом, что в этом трудно было не заметить одержимости. — Расскажи мне о них с Реджиной, то, что знаешь. Рыжая нахмурилась, но переспрашивать о том, зачем мне это надо, в сотый раз не стала. — Да я толком о них ничего и не знаю, — отмахнулась она, делая первый мазок краской по холсту. — Знаю, что Реджина, несмотря на замужество, все еще носит свою фамилию Миллс. Когда я вижу ее с мужем, они всегда держатся вместе, и кажется, будто бы она в нем души не чает, да и Фрэнк всегда смотрит на нее так, словно она самое дорогое, что есть в его жизни, но о том, что творится у них дома, я сказать не могу, так как не знаю их лично. Сколько раз я бывала в кафе, Реджина была всегда приветлива, примерная жена, хорошая хозяйка. В городе бывают всякие слухи, но репутация Миллс и ее мужа всегда была чиста. Я прикрыла глаза, пытаясь обдумать сказанное Эмберли. Судя по всему, Реджина и Фрэнк были эдакой показательно-идеальной парой, служившей примером для других, но то, что рассказала мне Миллс вчера — казалось откровением. Многие ли знали о том, что в их семье нет места любви, хотя с другой стороны, кого это волновало? Я закусила губу, решая больше не продолжать эту тему. — А у тебя есть кто-нибудь? Эмберли рассмеялась, повернув голову и глядя на меня с таким притворным осуждением, что я не удержалась от смеха тоже. — Ты живешь со мной полтора месяца и до сих пор не знаешь, встречаюсь ли я с кем-нибудь? — Ну, может, ты стесняешься, и он залезает к тебе в окна по ночам! — запротестовала я, оправдывая свой вопрос. — Ну, таких девушек я еще точно не встречала. — О… Я застыла в оцепенении, пытаясь осознать, правильно ли я поняла Эмберли. Она продолжала невозмутимо накладывать слои акварели, как будто не обращая внимания на мое замешательство. Сердце почему-то ускорило свой темп, а щеки налились кровью, будто бы это было не признание Эмберли, а мое. Не то чтобы подобные случаи были для меня шоком, я и сама экспериментировала в юности, но прожить с ней такое долгое время и не понять этого — было странно. — Так ты… лесбиянка? — наверное, это было полнейшей тупостью — уточнять подобное, но я не удержалась, решив расставить все точки над и. — Ну да, — пожала плечами рыжая и, обернувшись, заразительно и широко улыбнулась мне. — Я думала, ты знала. — Нет, я бы даже и не подумала… — замялась я, почувствовав себя неловко. — Я не особо разбираюсь во всей этой теме, но ты не кажешься похожей на… — Лесбиянку? — перебила меня Эмберли, неожиданно смеясь. — Потому что у меня нет короткой прически на голове, я не одеваюсь как мужчина и не пытаюсь быть в паре «мужчиной»? — Н-наверное, — неуверенно протянула я, медленно отпрянув от ее плеча. — Господь милосердный, — вскинула она кистью, оборачиваясь ко мне. — Ты ведь это несерьезно, да? Ты же приехала из Бостона, или откуда там? Не говори мне, что твоя голова забита такими стереотипами… — Нет… То есть да… То есть нет, конечно, нет, я просто немного ошарашена твоим признанием. Так… — я наклонилась ближе к Эмберли, будто боясь, что нас могут подслушать. — Ты с кем-нибудь встречалась из города? — Временами. Одна просто уехала из Гальштата, со второй разошлись, здесь не так уж много людей, с которыми можно закрутить роман, — рыжая хохотнула, пожимая плечами. — Поэтому чаще всего получаются веселые курортные интрижки с приезжими, но это просто хороший секс без вариантов на продолжение. В горле стало моментально сухо, а живот волнительно скрутило. Я и забыла, когда у меня в последний раз был секс. Настоящий, чувственный, желанный. Благо, что Эмберли больше не обращала на меня внимания, продолжая писать свой пейзаж и делясь сокровенным. Я почему-то вспомнила тот самый день, когда она притащила меня к себе домой, а ее ненормальная соседка как раз пыталась уличить нас в том, что мы спим, и теперь, по правде говоря, я немного смущалась того, не пригласила ли меня Эмберли к себе лишь потому, что я понравилась ей. — Со мной курортная интрижка не получилась? — хохотнула я, но как-то напряженно, на что рыжая недовольно запыхтела. — Воу-воу, уйми свой пыл, Эмма! Ты, конечно, красотка, и фигура у тебя аппетитная, но я не голодная собака, чтобы бросаться на все подряд. — Я почти оскорбилась! — теперь этот смех был искренним и расслабленным. — Ты чудесная, Эмберли. Вновь расположив свой подбородок на ее плече, я прикрыла глаза. Холодные воздух щекотал лицо и закрадывался под одежду. Вокруг наступала тотальная осень, но мне бы хотелось, чтобы она такой и оставалась — солнечной и рыжей, подобно волосам девчонки. В Гальштате даже дышалось лучше, чувствовалась свобода и полное умиротворение. Хотелось, чтобы так продолжалось всегда.