Фиалковый холм

Сколько я знала Реджину, она всегда была страстной любительницей травяных чаев: с листьями смородины, мяты, высушенной на солнце малиной или земляникой. Поэтому, одевшись и выползая из комнаты Питера, я могла знать о присутствии Реджины в этом доме по одному лишь запаху чая. О присутствии Реджины можно было также узнать по тонкому аромату свежей выпечки, тянущимся за ней солнечным светом, и приятной вибрацией в солнечном сплетении. Я понятия не имела, как ей удавалось всегда оставаться такой невозмутимо-прекрасной и манящей, но казалось, что ни один человек на планете не мог устоять перед ее обаянием. Когда я вышла на кухню, на столе уже ожидали две кружки горячего чая, из которых поднималась приятная глазу дымка, почему-то казавшаяся особенно очаровательной в неясном утреннем свете, бьющего из окна. Я хотела было сказать вслух о том, как это странно — видеться в доме Питера и быть без него, но отчего-то промолчала, мирно присаживаясь за стол и разглядывая выпечку, принесенную женщиной. — Я не знала, что ты живешь у Питера, — робко выдохнула Миллс, словно только что рассекретила мою главную тайну. Для пущего драматизма ей не хватало лишь смущенно вспыхнувших щек и нервного перебирания пальцев. Из Реджины, вообще-то, вышла бы отличная актриса, потенциала для этого было более чем предостаточно. Вот только Реджина не играла, со всей этой неловкостью произнося самой обыкновенное умозаключение. Вполне себе обыкновенное для людей, которые встречаются друг с другом. — Я не живу, — почти тут же оборвала поток ее фантазий я, чуть хмуря брови. — Просто так вышло, и я осталась у Питера на ночь. Похоже ли это на оправдание? Ну, это как посмотреть. Я отдавала себе отчет в том, что не собираюсь оправдываться или отчитываться за свои отношения, однако Миллс вопросительно выгнула свою идеальную бровь, словно делая мне какое-то одолжение, словно насмехаясь с приторно сладким голосом: «Да ладно?». Спорить тут не о чем, и я с невозмутимым видом запихнула свежий круассан себе в рот, чувствуя, как какая-то кисло-сладкая субстанция разливается у меня во рту. Что-то новенькое. — Но у вас все не так плохо, верно? — решив, что это ни к чему не обязывающий разговор, Реджина вторила мне, хватая свежую булочку. — Наверное, да, — я глупо пожала плечами. — Я имею в виду, да, у нас все хорошо. Реджина чуть поджала губы, любопытным взглядом осматривая меня и совершенно не решаясь отступать. Но ведь это ни к чему не обязывающий разговор, так? — Какие-то планы на будущее? Совместные поездки, свадьба, дети? — По-моему, ты торопишь события, Реджина, — мягко отзываюсь я, теперь уже делая одолжение с моей стороны. — Это звучит так, будто встречаемся не мы с Питером, а мы с тобой. Миллс хмыкнула, но глаза опустила, и я в очередной раз подумала, какой бы хорошей актрисой она была. Ее шея и щеки действительно чуть покраснели, а пальцы настойчивей сдавили кружку с горячим чаем. Кажется, ее совсем не волновал факт того, что она может обжечься. Я не знала, о чем она думала, но глядя на нее, мне почему-то нестерпимо хотелось спросить. Мечтает ли она о том, какой мы могли бы быть парой, в какие совместные путешествия отправились, как бы назвали детей и спорили бы из-за того, что приготовить на ужин? На счет последнего — точно нет, у Реджины всегда был отменный вкус на еду. — Я просто подумала, что у вас большие планы. — Да, и с чего это ты так подумала? — я даже не пыталась сдерживать смешка. — С того, что я осталась у него на ночь, и мы, очевидно, спим? — Вообще-то, нет, — резко ответила Реджина, словно моя реплика оскорбила ее до глубины души. — Потому что Питер по уши влюблен в тебя, и я думала, что у вас уже был подобный разговор. Не думаю, что он ищет интрижку на месяц-другой, но, видно, тебя это не особо озадачивает. Что-то в моей груди тут же всколыхнулось, когда нервным движением Миллс встала из-за стола, оставляя чай недопитым, а свежую булочку надкусанной. Что-то забилось в солнечном сплетении, отчего внутри стало невыносимо больно, и я бы никогда не простила себя, если бы позволила Реджине уйти, ничего не объяснив. — Слушай, — поймав ее за руку, я заставила брюнетку застыть на месте. — Реджина, постой. Просто не уходи так, хорошо? Извини, это было грубо с моей стороны, я знаю, что ты волнуешься о брате, и я не хотела, чтобы ты думала обо мне таким образом… — Каким же это? — желчь в ее словах буквально впитывалась в мою руку, но я все еще не отпускала ее, зная, что сделаю ошибку. — Я не ветреная девчонка, мне не нужны сомнительные отношения ради отношений, понимаешь? И если ты думаешь, что я приехала сюда с какой-то конкретной целью охмурить кого-то или, наоборот, завести ничего не значащие романы на стороне, то это не так. Питер мне очень дорог, я просто не загадываю ничего наперед, но только потому, что имела уже печальный опыт с этим. Я хочу жить сегодняшним днем, и сегодня мне очень хорошо с ним, это самое важное для меня. Коротко кивнув, она будто бы беззвучно побудила меня все-таки отпустить ее руку. Не задавая лишних вопросов, Реджина двинулась в сторону двери, оставляя меня в одиночестве.

***

Снег пошел совершенно неожиданно: в первой половине четверга, за неделю до Рождества, и тогда я уже была переполнена надеждой на то, что мы проведем этот праздник, утопая в пушистых сугробах, которые обещала погода. Теперь Гальштат мне напоминал маленький город, в котором живет Санта. Вот только для пущей атмосферности этим улочкам не хватало повозок с оленями и гномами, но вместо этого по набережным все еще ездили машины, создающие особенную романтику светящимися фарами. Каждый уважающий себя горожанин украсил свой дом еловыми ветвями, развесил гирлянды, а около дверей расположил несколько статуэток. У кого-то это были кролики, у кого-то гномы, но Эмберли все же отличилась и разместила у наших дверей небольшого олененка, напоминающего Бэмби из одноименного мультика. Почти каждая дверь в Гальштате была украшена рождественским венком, и это походило на какое-то соревнование — чей венок будет особенно изящен и привлечет к себе внимание. По всему городу уже кипели Рождественские распродажи, так что туристы раскупали различные украшения с особым энтузиазмом, не скупясь и желая приобрести как можно больше всего. К тому же, как мне впоследствии рассказала Реджина, многие жители в эту пору расписывали статуэтки вручную или мастерили те же самые венки на дверь, что покупатели ценили, пожалуй, больше всего. Гуляя по центральным улицам Гальштата, практически всегда можно было услышать рождественские песни, типа, что-то из джаза шестидесятых годов или Coldplay, которые всегда стойко ассоциировались у меня именно с зимой. Еще когда я жила в Бостоне, Кристофер любил включать их старый альбом, помогая мне украшать квартиру. Вот и сейчас, блуждая по узким улицам любимого города, я чувствовала какую-то ностальгию по ушедшему времени, по тому, как по-семейному мы праздновали Рождество вместе с Кристофером. Интересно, как он там? Удивительно, как давно я не думала о том, чем он живет, где он пребывает на данный момент. Слушает ли он Coldplay до сих пор или перешел на что-то более попсовое, встречается ли он с кем-то или сидит в одиночестве в баре, как любил это делать, когда ему все надоедало? Смутное чувство ненависти к себе и ностальгии буквально въелось в мою голову, мешая думать о чем-либо еще в единственный выходной, который я хотела провести, по крайней мере, с пользой. Еще несколько месяцев назад я не могла перестать думать о произошедшем в моей жизни, которая была похожа на домино: стоит столкнуть одну костяшку, как остальные тут же посыпятся вереницей, не оставляя за собой ничего. Вот и я — ни с чем. Начинать свою жить с чистого листа в 28 лет — сомнительное удовольствие. Удовольствия в этом, признаться честно, нет совсем. Ноги сами несли меня на тот самый холм, где особенно ощущалась жажда жизни, прояснение сознания, словно сам Будда невидимо восседал рядом со мной, нашептывая на ухо как стоит жить дальше. Сама бы я едва разобралась с этим. Когда я была с Кристофером, все было предельно легко — мы много думали о нашем совместном будущем, даже завели общую собаку. Животное, кстати, объединяет ничуть не хуже детей, чтоб вы просто знали. Ради Кристофера хотелось жить, просыпаться по утрам, слушать его ворчание о слишком крепком кофе и о том, что хипстеры поглотили наш район, хотя все это я романтизировала до неприличия. Нужно отдать должное этой глупости, ведь, в конечном итоге, я все равно осталась с его растерянной, сожалеющей фразой: «Я не могу». Конечно, не может. Вот только романтизировать его уродливую правду я так и не смогла. Тяжело смириться с тем, что после пяти лет совместной жизни, он все равно имел чувства к своей бывшей, которые ставил выше, чем чувства ко мне. Честно, это отвратительно. Но если ради Кристофера мне хотелось жить, то с Питером я совершенно не ощущала этого. С Питером было хорошо, да, с ним было комфортно, и он был замечательным человеком, но обманывать себя мне совершенно не хотелось. У нас не было сумасшедшей любви или, быть может, даже какой-то совершенно безумной химии; с ним просто было хорошо. Он бы наверняка обиделся, услышав это от меня, но благо, что подобных выяснений отношений у нас не было. И я надеялась, что не предвидится в ближайшее время. Стоя на холме, усыпанном тонким покрывалом снега, мне было как никогда хорошо, вот только мысли о Реджине и той вечеринке в Бостоне все еще не давали мне покоя. Была ли это она? Собирались ли мы на самом деле переспать? Должны ли мы забыть об этом, словно этого никогда и не было? Я совершенно не знала, как себя вести, но чувство витающей недосказанности между нами настойчиво давило на меня, побуждая поговорить с Реджиной на чистоту. В конце концов, найти подходящий момент никогда не удастся, это глупый стереотип, которым руководствуются те, кто постоянно ищет отговорки и причины перенести что-либо на потом. Лучший момент есть только сейчас. Вдохновленная собственной решимостью, я легко улыбнулась самой себе, и потоптавшись еще немного на холме, направилась вниз. Черт бы побрал эти крутые склоны, по которым нормальные люди давно не ходят в такое время года…

***

…Было ощущение, словно все тело поместили в комбайнер и порубили на мелкие кусочки — настолько сильно оно ныло от боли, а стоило мне пошевелиться, как область в задней части головы буквально пронзила меня острой болью. Казалось, будто глаза слиплись, так что мне требовались огромные усилия, чтобы чуть приоткрыть их. Тотальная темнота сменилась ярким светом, что я невольно застонала и вновь сомкнула веки. Кто-то рядом возбужденно выдохнул, и уже через секунду мою руку обвила теплая ладонь. Совершенно не понимая, что происходит, я с трудом приоткрыла глаза, щурясь и привыкая к свету, наконец, осознавая, что рядом со мной сидит Эмберли. Перед глазами все еще немного плыло, но ее я не могла спутать ни с кем, и едва заметная улыбка коснулась моих губ. — Ты улыбаешься?! — в голосе Эмберли было столько злости, она даже подняла свободную руку, чтобы стукнуть меня по плечу, но вовремя одумалась, продолжая испепелять меня взглядом. — Ты чуть не раздробила себе голову, ты, идиотка! Какого черта ты вообще поперлась на этот холм? Застонав от высокого голоса девчонки, я снова поморщилась, сильнее сжимая ее ладонь, чтобы она чуть сбавила обороты. — Что произошло? Слабо ворочая языком, все же поинтересовалась я. Привыкнув к свету, я огляделась, четко осознавая, что нахожусь в больничной палате. Полностью белая, с накрахмаленными простынями она больше смахивала на какой-то морг, и только тот факт, что я все еще жива, заставил меня поверить в то, что я в больничной палате. Только сейчас я заметила, что из моей руки торчат такие-то трубки, а рядом с головой тихо пикает прибор, видимо, отображающий мое состояние. — Ты идиотка! — вновь завопила Эмберли, сжимая мою руку так сильно, что я готова была поклясться, будто кровь перестала приливать к кисти. — Ты поперлась на свой холм и, спускаясь, видимо, упала. Один из местных жителей увидел тебя и вызвал скорую, а потом позвонили мне… — Тебе? — Я не знала, что записана в твоем телефоне как «мамочка», — девчонка впервые усмехнулась, вытирая тыльной стороной одинокие слезинки с щеки. — Не знаю, что и думать. Мое сердце болезненно сжалось, глядя на то, как лицо Эмберли было заплакано, а белки стали практически ярко-красного цвета. Ее забота и переживания так тронули меня, что я не могла найти нужных слов, чтобы выразить, как сильно я благодарна ей. Неловко шевеля рукой, я поднесла ее ладонь к своим губам, слабо касаясь тыльной стороны и целуя костяшки. Не думаю, что Эмберли нуждалась в этом признании в любви, она и без того знала, как сильно я дорожу ей, и это было действительно ценно. — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, идиотка, — сквозь слезы засмеялась Эмберли, и я не могла представить себе подруги лучше, чем она. — От кого цветы? Наконец, обратив внимание на букет, стоявший у прикроватного столика, я вопросительно приподняла бровь. — Ну ты угадай, — закатила глаза рыжая. — Питер был здесь уже два раза, его срочно вызвали на шахту, поэтому он оставил тебе букет, сказав, что хочет, чтобы ты улыбнулась, когда очнешься. Это было действительно мило с его стороны, и я действительно улыбнулась, слабой, измученной улыбкой, но все-таки. На душе разлилось приятное тепло от осознания того, что совершенно чужие люди, которых я не знала еще полгода назад, сейчас так заботились обо мне, заставляя чувствовать себя нужной. Закусив губу, я еще раз оглядела букет, подмечая разнообразие цветов и украшений. Питер даже из моего косяка мог сделать целый праздник, и, стоило мне подумать о празднике, как дверь в мою палату приоткрылась, а на пороге появилась Реджина собственной персоной. Вся запыхавшаяся, раскрасневшаяся, без идеальной укладки и с распахнутым настежь пальто. — Эмма! — увидев, что я в сознании, брюнетка сделала несколько порывистых шагов вперед, мельком поглядывая на Эмберли. — С тобой все в порядке? — Я не знаю, — пожала плечами я. Ведь, на самом деле, я до сих пор не знала о том, с чем меня привезли в больницу, однако рыжая тут же взяла все в свои руки. — При падении она сильно ударилась головой и рассекла себе затылок, — объяснила та, уступая место Реджине. — Врачи обещали, что до свадьбы заживет. — Надо попросить Питера немедленно жениться на тебе, — нервно хохотнула Миллс, обеспокоено глядя мне в лицо. — Лучше попроси его в следующий раз покупать герберы. Все, пребывающие в палате, рассмеялись. — Видишь, к тебе возвращается чувство юмора, это уже хорошо, — улыбнулась Эмберли, натягивая на себя куртку и собираясь уходить, чтобы мы с Реджиной могли побыть наедине. — Точнее, это скорее новый приобретенный навык в ходе падения, но я рада, что ты можешь шутить. — Проваливай уже отсюда, — беззлобно засмеялась я, вновь чувствуя глухую боль в затылке. — И я желаю тебе скорейшего выздоровления, моя булочка. Я навещу тебя еще вечером, — развернувшись к брюнетке, Эмберли игриво протянула. — Реджина, развлеки ее без меня, пожалуйста. В палате стало неожиданно тихо и практически неуютно. Миллс словно выжидающе смотрела на меня, будто бы ожидая какую-то речь. Ее губы были поджаты, а сама она едва сжалась, настороженно подняв плечи и испепеляя меня взглядом, но в конечном итоге, сдалась. — Ты испугала меня, — тихо призналась она, будто в чем-то чертовским интимном. — Ты очень испугала меня, Эмма. Питер еще любит преувеличивать ситуации, что меня едва не хватил инфаркт прямо в кафе, когда он приехал. — Эй, — вытянув руку, я едва доставала до ее колена, и она благородно подвинулась ближе, хватаясь за мою руку. — Все в порядке, Эмберли же сказала, что все будет хорошо. — Да, я уже успела пообщаться с твоим врачом. Как ты себя чувствуешь? Голова, в общем-то, все еще болела, а тело безумно ломило, и в целом состояние было весьма слабым, но уголки моих губ все же приподнялись в полуулыбке. — Хорошо, — кивнула я. — Не смертельно. — Я принесла тебе выпечку. Реджина тут же засуетилась, опуская руку в свою большую тканевую сумку и извлекая из нее бумажный пакет, от которого за версту пахло клубничными круассанами. Видимо, их только вытащили из духовки, и Миллс тут же решила побаловать меня сладким. Благодарно поглаживая ее колено, я наблюдала за тем, как сосредоточенно копошится девушка, а затем протягивает мне один из круассанов. Он был действительно теплым и невообразимо мягким, и несмотря на то, что есть мне совершенно не хотелось, я не могла обидеть Реджину, покорно кусая мякоть. — Врач сказал, что тебя выпишут через несколько дней, твое состояние стабильное, но нужно убедиться, что все будет в порядке, — пояснила она, не отрывая от меня глаз. Этот взгляд — тот, каким одаривала меня Миллс, был еще не знаком мне. Столько боли и сострадания я не видела в ее взгляде никогда, что на секунду в груди всколыхнулось чувство, будто бы она действительно боится меня потерять. Мы были близки, и, вероятно, я могла бы назвать нас друзьями, но еще ни разу я не видела Реджину настолько обеспокоенной и сопереживающей, что мое сердце буквально пускалось в пляс от эмоций. — Спасибо. — За что? — переспросила Миллс, расплываясь в улыбке. — За все это. Мне приятно, что ты здесь… Темные глаза вспыхнули незнакомым мне огнем, а рука Реджины потянулась к моему лицу, мягко касаясь кожи у подбородка. — Повидло, — пояснила она, медленно убирая ладонь и опуская палец в свой рот. — Ты ешь, как свинюшка. Усмехнувшись, я перехватила руку Миллс, осторожно переплетая наши пальцы. Она не сопротивляется…

***

Реджина была внимательна ко мне, проявляя такую заботу, о которой я и не могла мечтать. Наши встречи после смены становились все длиннее и долгожданней, а иногда Миллс позволяла себе скинуть все работу на бедную Адель, которая, впрочем, справлялась просто замечательно. Продажи шли в гору, а посетители, может быть, переполненные духом Рождества, оставляли щедрые чаевые. Еще когда я лежала в больнице, Реджина приходила ко мне ежедневно, все также волнительно интересуясь моим состоянием и спрашивая о Питере, который также посещал меня изо дня в день. Вот только какое-то чувство, засевшее в самом центре грудной клетке, рождало смутные ощущения. Я чувствовала, будто бы меня безумно тянет к Миллс, и чем больше дней проходило, тем сильнее мне хотелось поговорить с ней о случившемся в Бостоне; я не могла просто закрыть глаза на то, что произошло, сделав вид, будто этого никогда не было. Окончательно в своих мыслях я убедилась после того случая на одной из улиц Гальштата. Время близилось уже к полуночи, и людей на улице почти не осталось, так что мы в полной мере могли наслаждаться нашим уединением. Вечерний воздух окутывал наши щеки, заставляя еще сильнее кутаться в шарф, где-то вдалеке разносилась музыка, а весь город был украшен мерцающими гирляндами и вывесками. И со всей справедливостью я могла бы сообщить, что Гальштат мог бы составить конкуренцию даже Бостону в своей атмосферности. В отличие от Бостона, в Гальштате мы всегда могли задрать голову, чтобы увидеть вереницу звезд, усыпанных на небе, в то время как в Бостоне виднелись лишь верхушки небоскребов, утопающих в небе. Это был один из самых чудесных заснеженных вечеров; мы возвращались из церквушки и уже почти подходили к моему дому, на минуту затормозив у набережной, как Реджина вдруг огляделась по сторонам, делая короткий шаг ко мне навстречу. В груди все обдало жаром, а в висках запульсировала кровь, когда ее рука неожиданно легла мне на затылок, путаясь в волосах и осторожно нащупывая пальцами небольшой рубец, оставшийся после операции. — Болит? Голос, казавшийся еще несколько минут вполне себе обыкновенным, теперь звучал куда ниже. То ли интимней, то ли с тем помыслом, чтобы нас не могли подслушивать. Хотя не имело никакого значения, с какой целью Реджина понизила его, да и было ли это сделано умышленно, но мои колени в секунду подкосились, а дыхание пришлось задержать. Ее пальцы были холодные, когда как кожа под волосами — приятно теплой, и каждое легкое прикосновение отдавалось дрожью вдоль позвоночника. Хотелось вобрать воздуха побольше в легкие и просто перестать дышать хотя бы на минуту, когда Реджина подобным образом — непозволительно близко и интимно — стояла рядом со мной. Ее глаза переливались в свете уличных фонарей, красные губы были чуть приоткрыты и то и дело выпускали небольшие облачка дыма. — Немного, — призналась я, и ее пальцы вновь нежно обвили контур шрама, а затем короткие ногти скользнули ниже, к основанию шеи, утопая в под вязаным шарфом. Дыхание сбилось, и почему-то именно в тот момент мне до одурения захотелось сделать еще маленький шаг навстречу, чтобы поцеловать Реджину. Поцеловать Реджину — означало шагнуть в пропасть без знания того, как долго ты будешь падать и выживешь ли в конечном итоге? Казалось, будто бы во всей этой вечерней умиротворяющей тишине я слышала лишь грохотание своего сердца и шуршание одежды, когда пальцы Миллс сжались на коже, то ли поглаживая, то ли массируя. — Ты так напугала меня тогда. — Почему? — едва шевеля губами, все же поинтересовалась я. — Все было плохо, а что… Что если бы ты не выжила? — Реджина закусила губу, не переставая смотреть мне прямо в глаза, отчего мое сердце едва успевало пропускать удары. — Но я жива. — Я знаю, Эмма, знаю. Я просто испугалась… Ее нос и щеки были уже красными от мороза, но от этого Миллс казалась еще прекрасней. Все было прекрасно: и Реджина, и этот вечер, и ее успокаивающие прикосновения, и момент… Момент для того, чтобы поговорить с ней о Бостоне. Облизав пересушенные от волнения губы, я обвила ее локоть своей рукой, чтобы она не думала отстраняться от меня. Главное, чтобы не убежала. — Слушай, Реджина, я… — и тогда я запнулась, что я скажу ей? А что, если она давно забыла о произошедшем, а я лишь вновь напомню ей об этом. Что, если это вообще была не она? А если это была она, и она все помнит, то что с того? О чем я хочу ей сказать? — Я хотела спросить, помнишь ли ты тот… — Черт, — выругалась девушка, когда звонок мобильного телефона внезапно разрезал эту умиротворяющую тишину. — Извини, это Фрэнк, мне надо ответить… Не дожидаясь окончания нашего разговора, мы молча двинулись в сторону моего дома.

***

Больше всего на свете я ненавидела оливки и спонтанные поездки, но, несмотря на абсурдность, именно этим и обернулась моя жизнь полгода назад. Сначала спонтанное решение бросить все и оставить большую надпись «Бостон» растворяться позади в неясном утреннем тумане, а затем несчетное количество плавающих оливок практически в любом пойле, которое наливали в придорожных барах. Но выбирать, собственно, не приходилось. Вряд ли Реджина знала о том, что я всем сердцем ненавижу спонтанные поездки или оливки, но разве я могла уже сознаться в этом? — Мы выезжаем завтра вечером, Фрэнку предложили гостиничные номера по очень выгодным ценам, а сейчас в Вене с этим совсем туго… Крепко прижимая телефонную трубку к уху, я не могла поверить, что они действительно собираются поехать отмечать Рождество в Вену вот так спонтанно, кинув все планы в Гальштате. С другой стороны, у меня не было причин отказываться. Эмберли загадочно пояснила, что будет праздновать Рождество кое с кем в городе, когда я пригласила ее присоединиться к нам с Питером, но теперь… — Так, что ты скажешь? — неуверенно протянула Реджина на том конце трубки. — Фрэнку нужно перезвонить другу и уточнить количество человек. Я не думаю, что Питер поедет без тебя. — Я… Я даже не знаю, Реджина, — растерянно пробормотала я, нервно накручивая локон на палец и выглядывая в окно на набережную. — Все это так спонтанно… — Тебя ведь ничего не держит тут, Эмма, — возразила она, явно не понимая моего замешательства. — Будет весело, мы сходим на каток, покажем тебе город и, в конце концов, отпразднуем Рождество в шикарном месте. — Но Гальштат тоже шикарное место. — Эмма. Поехали, — уже тише сказала брюнетка, словно зажимая трубку, чтобы кто-то не подслушал ее. — Мне будет безумно скучно без тебя. Я хочу, чтобы ты поехала, ладно? Вобрав в легкие побольше воздуха, я прикрыла глаза. Просьбы Реджины буквально выбивали почву из-под моих ног, заставляя меня становится безвольной идиоткой. В такие моменты я была готова на все, лишь бы Миллс просила меня о чем-то еще, вот так понижая свой бархатный голос, от которого мурашки ползли до самой поясницы. Я чувствовала, как дрожали мои пальцы, когда ее просьба, казавшаяся такой интимной, прозвучала на том конце трубки. И был ли у меня на самом деле повод отказывать ей? Был ли у меня шанс отказать? — Хорошо, я поеду. — Обещаю, это будут лучшие выходные, — все еще тихо, но уже возбужденно, проронила Реджина, заставив меня улыбнуться. — Тогда пакуй чемоданы, завтра после закрытия кафе мы отправляемся в Вену!