Фиалковый холм

Дом встретил меня терпким ароматом кофе и готовящегося завтрака, когда я вернулась в Гальштат. После долгих месяцев потерянного состояния, я, наконец, вновь могла назвать какое-то определенное место своим домом, и, вероятно, если бы не Эмберли, этого бы не случилось. Эмберли, несмотря на свое явное удивление моему неожиданному приезду, кинулась на шею — вся такая теплая и домашняя, отчего на моем лице проступила глупая улыбка. — Я думала, ты собираешься приехать только завтра, — целуя мои щеки, пролепетала она и сделала шаг назад, чтобы, наконец, дать мне раздеться. — Питера очень просили выйти на работу, так что Реджина настояла, чтобы мы вернулись, — пояснила я, вешая куртку на крючок и проходя в кухню. — Но мы успели обойти практически всю Вену, так что все в порядке. Эмберли понимающе кивнула головой и, выложив яичницу на тарелку, протянула мне. Я не была уверена, что завтрак предназначался для меня, но это было очень мило с ее стороны. — Ну-у! — недовольно протянула девчонка, усевшись напротив меня. — Я жду твоего рассказа о поездке! Это ведь не все то, что ты хотела мне сказать? — Все было прекрасно, правда! Вена — потрясающий город. Мы были на ярмарках и в музеях, а еще успели покататься на катке, хотя большую часть времени просто гуляли по городу, — рассказывала я, попутно думая о том, как все это время вела себя Реджина. Могла ли я назвать это сближением? Отчасти. Однако ее флирт действовал на меня столь вызывающе и обезоруживающе одновременно, что я понятия не имела, что должна предпринять. Значило ли это что-то для нее? С каким помыслом это было сделано? Все эти мысли витали в моей голове, пока Эмберли, игриво склонив голову, коварно улыбнулась, приближаясь ко мне. — А Реджина? Она была рада, что ты согласилась? «Еще бы!» — хотелось вскрикнуть мне, театрально подняв руки, но я предпочла оставить это для более драматичного момента. — Я думаю, да. Мы… мм, мы в некотором роде сблизились, так что я думаю, что это пошло нам на пользу. — Бог ты мой, вы что, переспали? — с наигранным ужасом зашептала она, практически ложась на стол. — Ты совсем с ума сошла?! — шлепнув подругу по руке, я буквально силой отпихнула ее любопытное лицо от себя. — С какой стати мы должны были это делать? И, наверное, я бы очень хотела услышать ответ Эмберли, однако шаги по лестнице отвлекли меня от этих мыслей, заставив обернуться. Я готова была поклясться, что едва не поперхнулась кофе, заметив у нас в доме Софию — ту самую девушку врача из больницы, которая следила за моим состоянием. Мало того, София была одета в одну лишь футболку, наспех надетую на голое тело, отчего мои щеки моментально превратились в пурпурные. Поняв, что здесь на самом деле происходит и почему Эмберли так смущенно улыбается, я откашлялась, медленно вылезая из-за стола. — Ладно, я, пожалуй, пойду разберу чемодан, а вы тут… Ну в общем, делайте свои дела, я не знаю… — быстро ухватив чемодан с порога, я, не глядя, потащила его в свою комнату, до сих пор чувствуя себя безумно неловко.

***

Это было поразительно, насколько хорошо Реджина балансировала на грани невинности и сексуальности, разжигая немыслимый огонь в солнечном сплетении. Удивительно, как после Вены она умудрялась переворачивать самые обыденные ситуации в целый накал сексуальной энергии, от которой ноги становились ватными, и я с трудом могла дышать. Это могло быть что угодно: будь то, как она тянется за каким-то хламом на верхней полке, позволяя своей блузке непозволительно задираться, или же сексуально поедать мороженое, купленное во время нашей вечерней прогулки, или же ее невинный флирт во время любого из разговоров. Реджина определенно знала в этом толк, и я смотрела на нее взглядом блеющей овцы, совершенно не понимая, что с этим делать. Каждый раз, когда она касалась меня, мне безумно хотелось закричать, чтобы это тотчас прекратилось, поскольку сил терпеть это издевательство больше не было. Стоило Миллс коснуться меня, и я буквально ощущала, как мурашки покрывают мое тело, как против моей воли тугой комок возбуждения скатывается вниз живота — а все лишь потому, что она хватается за мою руку, дабы не поскользнуться на льду. Это сумасшествие. Я пересматривала фото на своем телефоне, которые сделала еще в Вене, и в моей голове тут же всплывала эта сцена в душевой. Этот неуместный, откровенно провоцирующий флирт, и то, что могло бы случиться дальше, будь я полной дурой и отвечая ей тем же. Понимая, что прошло уже столько недель, а ситуация ничуть не изменилась, я ощущала необходимость разрядки, и если бы это была не Реджина, прижатая к стене, то, по меньшей мере, разговор, расставляющий все точки над и.

***

— ВЫ ЧТО? — завизжала Эмберли на всю кухню, едва не выронив миску с хлопьями, и не дав мне ответить, вновь возбужденно заговорила. — Богом клянусь, Эмма, если ты меня разыгрываешь… — Я не разыгрываю, — тут же прервала подругу я, нервно перебирая пальцы. Я до сих пор не была уверена в правильности своих действий — рассказать Эмберли о событиях в Бостоне, но обсуждать это было больше не с кем, а отчаянно хотелось. Мне нужен был обычный совет с тем, как лучше поступить — поговорить ли с Реджиной о случившемся или же оставить все, как есть. — И сейчас она флиртует с тобой? — И сейчас она флиртует со мной, — кивнула головой я, поджимая губы. — Я не уверена, что это вообще что-то значит… — Конечно, значит, Эмма! Я уверена, что она хочет привлечь твое внимание к себе, может, даже провоцирует на этот разговор! — отставив хлопья, рыжая поджала колени, возбужденно размахивая руками. — Ты пыталась с ней поговорить? — Только однажды. Но нас прервал звонок ее мобильного… — Черт! — хлопнув ладонью по столу, Эмберли сердито потупила взгляд куда-то в сторону. — Вам нужно поговорить и все выяснить, я не вижу здесь других путей, раз все продолжается так давно, и в принципе нет варианта, что это просто сойдет на нет. — И что потом? Пожалуй, это было главным вопросом, который беспокоил меня. И что потом? Потом — когда она скажет, что этого не было; потом — когда она скажет, что помнит. Реджина не выглядела как одна из девушек, готовая кинуться в неизвестный омут с головой, оставив мужа. Была ли она готова на измену? Была ли готова я? Я сидела перед Эмберли, отчаянно пытаясь понять, что собираюсь предпринять я в этой ситуации. Мне нравился Питер, и меня действительно устраивали отношения с ним, но Реджина… Реджина заставляла забывать меня обо всем, что существует весь этот чертов мир вокруг нас, как бы это ни было романтично и наивно. Реджина заставляла меня чувствовать себя важной. Эта бесконтрольная страсть к ней граничила с уважением и восхищением, и я бы соврала, сказав, что успокоилась бы, переспи бы мы с ней. Но что потом? — Просто действуй по ситуации, Эмма, — улыбнулась девчонка, и я поняла, что она чертовски права.

***

С таким же успехом я могла бы выбрать и понедельник, и пятницу, и даже субботу, но выбрала почему-то среду — самый загруженный из дней недели, когда посетителей бывало почему- больше, чем обычно, и мы с Адель едва справлялись вдвоем. Я не знаю, была ли это вообще хорошая идея — выбирать день для разговора, но иначе я бы просто никогда не осмелилась говорить с Реджиной об этом. За окном стоял уже вечер; в лучших традициях Гальштата: с апельсиновыми фонарями и метущим снегом, из-за которого люди практически непрерывно забегали в наше кафе, чтобы укрыться от метели и выпить чашку кофе. Адель всегда улыбалась клиентам, будто бы улыбка прилипала к ее лицу в первую минуту смены, а затем неотрывно держалась на протяжении нескольких часов. Я знала многих постояльцев, которым она полюбилась, из-за чего наши чаевые начали расти в геометрической прогрессии. Адель была хороша, она умудрялась смешить даже меня в то время, когда мы работали: разливали кофе по разным чашкам и бегали до кухни с новыми заказами. И в один из таких чудесных моментов, как раз ту самую среду, Реджина заявилась в кафе, застав нас смеющимися. — А Вам все лишь бы посмеяться, мисс Свон, — хриплым голосом произнесла та чересчур официально, чтобы я тут же перестала улыбаться, вот только ее глаза все еще хранили искорку лукавства. Придя в себя и вытерев руки о фартук, я облокотилась о барную стойку, наклоняясь ближе к брюнетке и добродушно протягивая: — Сварить Вам кофе или, быть может, какао, мисс Миллс? — На ваш вкус, дорогая, и занесите мне, пожалуйста, в подсобку. Мне нужно перебрать какое-какие бумаги. Адель легонько толкнула меня локтем и вновь рассмеялась, пока я так и сохраняла бесстрастное лицо, в то время как внутри моего тела происходило целое стихийное бедствие. Хотя настоящим стихийным бедствием справедливо было бы назвать Реджину — она словно ураган, проносилась за считанные секунды, но сметала все на своем пути, что я, наблюдая за ее грациозной походкой и прямой спиной, чувствовала лишь тотальную пустоту внутри. И поскольку выбор напитка остался за мной, я сварила брюнетке какао, даже украсив его сливками и зефиром, а сверху полив шоколадным сиропом, так что неся его в подсобку, невольно подумала о том, что Реджина не сдержится от ехидного комментария о количестве сладкого в этом напитке. — Это подкуп? — приподняла одну бровь Миллс, когда я опустила кружку с какао на стол прямо перед ней. — В каком смысле? — недоумевая, я уставилась на девушку, пытаясь понять, что она имеет ввиду. — Выглядит так хорошо, даже как-то по праздничному, — облизнувшись, Реджина поднесла кружку к губам, делая маленький глоток. — Ммм, это слишком сладко… Хочешь, чтобы я слиплась? В ту же секунду, у меня перехватило дыхание, глядя на то, как Реджина поднимает взгляд своих карих глаз, игриво глядя на меня и продолжая короткими глотками пить какао. Какого черта все это происходило? Перед ней лежали некоторые документы и, вероятно, она должна заниматься ими, но уходить мне совершенно не хотелось, к тому же, была среда, а значит, я должна была поговорить с Миллс о Бостоне. Сейчас или никогда. Мои руки, казалось, вмиг стали влажными, а в горле неожиданно пересохло. Типичная реакция трусливой девчонки, подумалось мне, и я всеми силами пыталась взять себя в руки, чтобы, наконец, заговорить об этом. Медленно посчитать до десяти. — Эмма, все в порядке? — обеспокоенно спросила Миллс, заметив, что я застыла перед ней без всяких эмоций. — Я же пошутила. — Реджина, я давно хотела спросить, — чувствуя, как слюна еле сглатывается, я боялась закашляться. — Помнишь ли ту вечеринку, когда… — Эмма, ну черт возьми, я не справляюсь одна, — возмущенно зашипела Адель, резко открыв дверь. Кровь тут же отлила от моего лица, а дышать стало однозначно проще. Вот только Реджина… Реджина теперь смотрела на меня с такой заинтересованностью и вниманием, что сделать шаг назад было куда труднее, чем я могла себе представить. А затем еще один. Трусиха. — Нужно вернуться к работе, — показав пальцем на выход, я вновь отступила назад, практически сбегая. — Потом. Я видела, как дрожали мои руки, когда я протягивала чашки с кофе клиентам, и, кажется, Адель видела это тоже, глядя на меня непонимающим взглядом. Буквально всем нутром я чувствовала, что приближается тот момент, после которого мы не сможем повернуть назад, перемотав жизнь, как музыкальную пластинку, и сделать так, будто бы этого никогда не было. В кафе привычно играла инди-музыка, в кафе привычно смеялись и привычно пахло выпечкой, но я, стоя за все тем же прилавком, смотрела в окно, наблюдая за падающим снегом и понимая, что назад уже нет пути. Даже несмотря на то, что я пока все еще не поговорила с Реджиной о Бостоне, внутри я понимала — не сбежать. Слишком поздно было думать об этом — позволять Питеру влюбиться в тебя, позволять Реджине флиртовать с тобой, остаться в чертовом Гальштате и испытывать чувство облегчения, находясь на холме, где все давно завалено снегом. Слишком поздно было оправдываться за минутную слабость и желание побыть рядом с Миллс, когда я уже помогала нести ей коробки, набитые хламом, к ее дому. Это случилось после смены, сразу после того, как мы закрыли кассу и, потушив все гирлянды, захлопнули дверь кафе. Адель, счастливо прощаясь с нами и будто бы ни о чем не подозревая, направилась в одну сторону, а мы с Реджиной — в противоположную. Держа тяжелые коробки в руках и шатко передвигаясь по замерзшей земле, покрытой тонким слоем льда, я едва ли думала о своем страхе поскользнуться и вновь неудачно упасть — вся моя голова была забита тем, что рано или поздно нам придется вернуться к тому разговору. Реджина не заставила себя ждать. — Ты что-то хотела сказать мне в подсобке? — уточнила она с каким-то сомнением, будто бы давая мне передумать. Но ведь не я вновь вспомнила об этом. — Мм… да, — задумчиво протянула я, почему-то находясь в дискомфорте от того, что мы делаем это при таких обстоятельствах, таща коробки и на ходу. — Так, что случилось? Реджина даже не оборачивалась, строго глядя то вперед, то под ноги, потому что ее голова, вероятней всего, была как раз забила теми мыслями, как бы не поскользнуться на льду. Глупая, глупая Эмма. Чувствуя, как жар разливается в моей груди, я даже не могла подобрать нужных слов, совершенно не зная, как спросить об этом. Ноги скользили, а ветер бил по щекам. Это был совершенно не тот, совершенно неподходящий момент. Но разве он мог действительно быть когда-либо идеальным для этого? — Ты помнишь ту ночь в Бостоне? Вот так просто. «Ты помнишь ту ночь?» — не помни она об этом, оно было бы и видно. И я даже остановилась, неловко поправляя коробку и чувствуя какую-то особую потребность в том, чтобы застыть. Чтобы замереть на месте и прекратить двигаться, молча уставившись друг на друга. Реджина остановилась вслед за мной, медленно оборачиваясь и глядя своими темными глазами прямо в мои, что я без труда поняла — помнит. Бог ты мой, только подумать, сколько я думала об этом моменте, представляя его в идеальных ситуациях. Романтичных, уютных, интимным — но вот, мы стоим между узких домов, мои щеки щиплет от ветра и холода, а Миллс нервно поправляет коробку с бумагами. Все совершенно не так. Хотя какое это имеет значение, если Реджина помнит? — Эмма… «Эмма» — не означало ничего хорошего, и мои внутренности уже предосторожительно сжались, лишая меня кислорода. Голос Реджины был тихим и хриплым, а глаза выражали вселенское сожаление. «Помнит, помнит, помнит», — бормотала я про себя, совершенно не желая слушать брюнетку дальше. Сколько я видела подобных лиц: в жизни, в кино, в иллюстрациях Эмберли. Лица, говорящие без всяких слов: «Мне жаль». — Я помню, но… «Но» — перечеркивает все, ставит жирную точку, без намека на какое-то либо продолжение. Я должна была подумать об этом раньше, и сейчас даже хочется смеяться, насколько наивно было полагать, что что-то может быть в порядке. Хочется смеяться над тем, какой идиоткой нужно быть, чтобы подумать, что, спустя столько лет, я рассчитывала на что-то с ее стороны. Рассчитывала ли? Наверное. Иначе почему, глядя на Реджину и ее выражающее всемирную скорбь лицо, я чувствовала, будто бы мне придавили ногой грудную клетку? Лицо уже не пылало ни от смущения, ни от холода, и, может, под ногами совершенно не было скользко, и, может, вокруг не было того чудесного Гальштата. Почему-то вокруг была пустота. — Все это в прошлом. Я люблю Фрэнка, и, наверное, нам не стоит об этом вспоминать... И, наверное, стоило бы что-то сказать, но в голове не было ни единой мысли. Миллс шагнула вперед, продолжая движение и буквально побуждая меня плестись за ней. И я не сказала ничего, вплоть до ее дома, до которого мы добрались в рекордные сроки, без разговоров и отвлечения на красивые украшения домов. Понимая, что Реджина больше не собирается возвращаться к этой теме, я ощутила, будто бы какая-то частичка смысла моей жизни безвозвратно потеряна. Поставив коробку у порога ее дома, я дежурно кивнула ей головой и поплелась обратно. Надеюсь, она хотя бы смотрела мне вслед. Я не видела Реджину следующие пару дней, так как работала в утренние смены, а Миллс приходила лишь по вечерам, чтобы просмотреть отчет за день и закрыть кассу. Должно быть, ее это радовало — это прекрасная возможность избежать неловкостей и разговоров, которые хочется завести снова и снова. Все эти два дня я не переставала думать о случившемся, я так хотела узнать о том, помнит ли Реджина о Бостоне, и, узнав, оказалась подавлена больше, чем пребывая в незнании. Иногда молчание — действительно золото. Это было легко, расставить все точки над и, но теперь я понятия не имела, что делать дальше. С одной стороны, ничего не изменилось, но с другой — подобная, довольно резкая реакция Миллс отталкивала меня. Отталкивала, злила, возбуждала. Думала ли она об этом так же часто, как это делала я, когда вспомнила о случившемся? Думала ли она об этом после той самой вечеринки? Вспоминала ли мои прикосновения? Мне хотелось кричать, как сильно было желание обсудить это с ней, хотя бы на чуть-чуть вспомнить былое, а затем оставить все, как есть. Я думала об этом в то время, когда обслуживала посетителей, заваривая им какао и доставая выпечку на тарелку, я думала об этом, когда плелась к Питеру и целовалась с ним у порога. Я думала об этом постоянно, и это меня чертовски пугало. Питер был в неведении: он по-прежнему весело смеялся над моими глупыми шутками, целовал меня в замерзшие щеки и называл своим подарком судьбы. И, знаете, это, пожалуй, было одним из самых отвратительных чувств, которые я когда-либо испытывала. Неопределенность. Мне нравился Питер. По-настоящему нравился. Но я ощущала, будто бы что-то идет определенно не так, и я понятия не имею, как все вернуть в нормальное русло. — Так что на счет следующей пятницы? — улыбнулся парень, прижимая меня ближе к себе. Мы сидели на одной из оживленных улиц Гальштата, глотая ежевичный чай, который так сильно расхваливал Питер. И, стоит признаться, он был прав. — Да, конечно, — скорее машинально кивнула я, злясь на то, что не могу перестать думать о Реджине. Словно повинуясь законам судьбы, краешком глаза я уловила какое-то движение, а обернувшись, заметила Фрэнка, активно машущего нам рукой и обнимающего другой рукой Реджину. Внутри меня все сжалось, а сердце тотчас отчаянно заколотилось о грудную клетку. Паника не заставила себя долго ждать. Это был первый раз, когда я видела Миллс после нашего разговора, и она выглядела… обыкновенно. Никаких просящих прощения глаз, никаких нахмуренных бровей — ничего. — Эй, что вы тут делаете? Фрэнк казался дружелюбным, широко улыбаясь, он даже поцеловал меня в щеку, как это делал обычно, и мое сердце упало куда-то в пятки, когда Реджина, повинуясь практически традиции, также вторила мужу, коротко касаясь моей щеки. Наши взгляды встретились, и я готова была провалиться под землю от того, какой одержимой я казалась себе в тот момент. — Наслаждаемся прекрасным вечером, — ответил за нас обоих Питер. Было ощущение, что нас с Миллс совершенно не волнуют эти разговоры. Мы смотрели друг на друга, и я готова была поклясться, что мы вели этот безмолвный разговор. Кончики пальцев покалывали, а в голове бесконечно шумело, я никак не могла оторвать от нее взгляд. — Мы идем на ужин в ресторан Шарлотты, — пояснил Фрэнк, пожимая плечами. — Хотите присоединиться? — Мы только что поужинали, — не прерывая зрительного контакта с Миллс, протянула я, сильнее прижавшись к Питеру. — Но спасибо за приглашение. — Что ж, тогда хорошего вечера, — отреагировала Реджина, и натянуто улыбнувшись, потянула мужа за собой. Кажется, это конец.

***

Я намеренно сделала это. Намеренно поменялась сменами с Адель, чтобы только застать выражение лица Реджины, когда она заглянет в кафе и увидит меня, вместо обожаемой всеми девчонки. И как сильно я ликовала внутри, когда Миллс, оказавшись на пороге, заметила меня, на секунду замерла. Тут реакцию не обманешь. «Вот ты и попалась, дорогуша», — думала я, продолжая обслуживать клиентов. С момента нашего неловкого разговора о Бостоне прошло уже несколько дней, а я все еще не заручилась мыслью о том, что все останется по-прежнему, ну, или, по крайней мере, не станет хуже. — Где Адель? — без всяких прелюдий спросила Миллс, подходя к стойке и хмуря брови. Явно не в восторге. — Мы поменялись сменами, у нее были планы на вечер, — нагло соврала я, не отводя глаз, наблюдала за живыми эмоциями брюнетки. Реджина хмыкнула, а затем молча ушла в подсобку, и не понять, устроил ли ее такой расклад или нет. Невыносимо злясь на все происходящее, я, кинув полотенце на прилавок, направилась следом за ней, надеясь, что в ближайшие пару минут никто не зайдет в кафе. Казалось, будто Миллс не была удивлена, что я появилась в комнатке прямо сразу после нее, однако, оборачиваться она не спешила, нарочно раздражая меня своей показушностью. — Реджина, — твердо произнесла я, и ее плечи чуть вздрогнули, а туловище нехотя обернулось ко мне. — Я просто хотела убедиться, что тот разговор… Он никак не повлияет на наше общение. Уголки ее губ чуть приподнялись, а руки сложились на груди. Я понятия не имела, что это означает, но знобило меня знатно — волнение не скрыть. Как и возбуждение от той мысли, что она помнит. И вот — я смотрю на нее, неожиданно и глупо вспоминая ту самую ночь, ее мягкие стоны и теплую влажность. А она чуть улыбается. Стерва. — А каким образом это должно повлиять? Стерва, стерва, стерва. Хочется подойти и, намотав на кулак ее прекрасные темные волосы, треснуть ее хорошенько об шкаф. Надо же иметь такой талант — делать вид, что ничего не происходит. Но, может, оно и к лучшему. Может, действительно хорошо — именно поэтому, я не подхожу к Реджине, и не наматываю ее волосы на свой кулак, и, тем более, не бью. Улыбки больше нет, и будто ее никогда и не было — она смотрит на меня совершенно серьезно, словно не понимает, почему что-то должно меняться, словно соврала и не помнит ни черта о Бостоне, словно в Бостоне вообще была не она. Но именно Реджина, ведь это Реджина флиртовала со мной в Вене, всячески подстрекая и провоцируя, и это злит больше всего. Стерва. Какая же стерва. — Ты права, никаким, — кусаю внутреннюю сторону щек, пылая от смущения и злости. Ведь у нее отлично получается делать вид, что все в порядке. А у меня — нет. И я развернулась, чтобы уйти, теперь уже точно ощущая, что она смотрит мне вслед.