Фиалковый холм

Если бы за притворство давали награды, то Реджина, несомненно, была удостоена этим в первую очередь, ну, а уже после, почти милосердно выпрашивая, получила бы эту награду и я. Миллс была хороша во многих вещах: например, она фантастически запекала рыбу, имела феноменальную память на цитаты из самых провальных фильмов, она умело превращала старое пылящееся здание в шикарное кафе, но вот в притворстве… В притворстве у Реджины не было равных. Тут даже я, при всем своем старании, отчаянных попытках делать вид, что ничего не происходит, скромными переглядками во время ланча — тут даже я не могла сравняться с ней. Быть может, поэтому, именно я дала слабину очередной ночью, когда ворочалась с одного бока на другой в бесполезных попытках уснуть и перестать думать о происходящем. Мысль о том, что Реджина решила оставить все позади, буквально пожирала меня изнутри, заставляя раздраженно раздувать ноздри и томиться в ненужном гневе от такой простой истины — у Миллс есть шикарное настоящее, и ей совсем не хочется окунаться в прошлое. И это справедливо, думается мне, но руки все равно тянутся к мобильному, доставая его из-под подушки. За последнее время я даже выработала идиотскую привычку проверять мой телефон на наличие новых сообщений от Реджины, которые я не получала уже около месяца. Звонки были пару раз в неделю и то по делам: где я оставила журнал для отзывов, почему Адель опоздала на смену и какой напиток раскупали особенно активно за последние дни — ведь это было так важно для статистики. Дисплей показывал уже начало первого ночи, и я почти была уверена в том, что Реджина уже спит. Ее наверняка не тревожат мысли, подобно моим, ее наверняка обнимает Фрэнк, прижавшись к ее теплой спине, но все это звучит неубедительно. Открыв сообщения и убедившись, что Миллс так ничего и не писала, мои пальцы быстро застучали по экрану. «Ты помнила об этом с самого начала?» Интерес медленно разъедал меня изнутри, подобно токсинам. Мне было интересно — каково это жить, заведомо зная, что ты работаешь с человеком, с которым едва ли не переспал, и при этом так хорошо играть роль понимающей подружки. Грудную клетку обдало жаром, когда телефон завибрировал буквально через минуту, высвечивая о непрочитанном сообщении. «Почти» «Почему ты не сказала об этом?» Я чувствовала, как подрагивают мои пальцы, а сердце тяжелее начинает ударяться о ребра. В ушах стоял неразборчивый гул, и все вокруг будто смешалось в одну неразберимую кашу. Мне хотелось знать, о чем думала Реджина, когда понимала, что именно со мной у нее едва не случился секс, знала ли она о том, что я не помню об этом, или же полагала, что мы обе просто предпочли сделать вид, что ничего не было? «А что бы изменилось?» Реджина скучная и раздражающая, что я невольно фыркнула, читая ее сообщение. Мы вообще могли бы не говорить об этом, но тот факт, что она сама в открытую флиртовала со мной — до сих пор не давал мне покоя. Игралась ли она со мной, хотела ли почувствовать себя вновь желанной? Сжав челюсти, я вновь набрала ей короткое сообщение. «Ты хотела меня» Реджина действительно хочет меня, спорить с этим бесполезно, но ответ оказался таким же предсказуемым, как и все то, что происходило между нами. «Эмма, давай спать, мне с утра нужно идти с Фрэнком в больницу» Не будь этого предложения, то я обязательно ответила бы ей, что с удовольствием спала бы с ней, но Реджина будто нарочно вытягивала невидимую руку, упирающуюся в мою грудь, словно крича: «Знай свое место». И от этого боль где-то под ребрами, под теплом разлитого свинца, становилась практически невыносимой. Зло запихнув мобильный под подушку, я отвернулась к лицом к окну, наблюдая за противоположным берегом реки, откуда однажды приехала в Гальштат, даже не подозревая, через что мне предстоит пройти.

***

В Гальштате уже стоял февраль — не менее холодный, чем январь или декабрь, но в феврале хотя бы была надежда на то, что скоро наступит потепление. Казалось, что вместе с сильными морозами я ощущала буквально физический холод внутри себя. Прошло уже достаточно недель с тех пор, как мы говорили о нас с Реджиной, и тот телефонный разговор был последним из них. Нетрудно было догадаться, что Миллс не хотела вести все эти беседы о том, что случилось с нами много лет назад: казалось, будто она заводилась с полуоборота, стоило кому-то вспомнить о Бостоне, или вечеринках, или о чем-то таком, что она могла бы ассоциировать с тем вечером. И я не настаивала, предпочитая молчать, однако все ее действия буквально побуждали меня вновь начать этот разговор. Новый год мы праздновали практически семейно, собравшись у Реджины дома за шикарным ужином, и уже тогда я осознавала всю неловкость происходящего. Весь вечер, сидя друг напротив друга, я то и дело ловила ее взгляды, которые она старательно отводила, когда я поднимала лицо, отчаянно пытаясь уцепиться за нить разговора. Все наши встречи становились неловкими и какими-то напряженными, несмотря на то, что Миллс практически клялась, что наш разговор не разрушит ничего. Нельзя давать обещаний, которые ты не в силах сдержать. Я долго выбирала подарок Реджине, заходя практически в каждый попадающийся на пути магазин и тщетно пытаюсь понять, чего не хватает для счастья этой женщине. Я смотрела на свитера и представляла, как смешно и неуклюже она смотрелась бы в них, я пробовала десятки парфюмов и не знала, какой бы аромат пришелся ей по душе, я простояла в цветочном магазине около часа, так и не решив, будет ли Реджина сердится домашнему цветку из-за недостатка времени ухаживать за ним или же обрадуется ему? А затем, прогуливаясь вдоль заснеженных и пыльных витрин, глядя на красивые платья, меня почему-то вдруг осенило — украшения! Украшения всегда были отличным решением, когда ты не знал, что выбрать, и я, будучи сентиментальной и обреченной, выбрала для Реджины небольшую подвеску, элегантную и утонченную, точно зная, что ей это подойдет. И будь я проклята, когда осознала, как брюнетка смотрит на меня, разворачивая свой подарок. Видели ли вы когда-нибудь людей, в которых вы безнадежно влюблены, и которые знают, что вы питаете к ним этим чувства, и видели ли вы их глаза, полные сожаления и безмолвного извинения? «Прости, но я не могу ответить тебе тем же», — читается в них без всякого труда. Украшения ни к чему не обязывают, на самом деле, но Реджина видит в этом подтекст, поджимая губы и пряча виноватую улыбку. Она даже позволяет помочь ей застегнуть подвеску сзади ее шеи, где так интимно выглядывает позвонок, прижаться губами к которому еще провокационней, нежели дарить украшения. И когда с этим покончено, и она оборачивается ко мне, я слышу то, что меньше всего хотела слышать в тот момент: «Оно очень красивое, но не стоило…» Конечно, не стоило. Фрэнк смотрел как-то ревностно и, может, даже по-собственнически, что мне пришлось отступить. Я наблюдала за ними с Реджиной все это время, и как бы ни пыталась убедить себя в обратном — огромной любви не наблюдала. Я видела, как Фрэнк смотрит на нее: с огромным обожанием, гордостью и восхищением, словно пытаясь хвалиться тем, что перепало ему много лет назад, а Реджина так и сидела, будто не обращая внимания и позволяя делать это. Позволяя любить себя. В этом и заключалась огромная разница, целая чертова пропасть между ними, и это было бы отличной причиной, чтобы сбежать от Фрэнка, но глаза Миллс… Глаза Миллс по-прежнему выражали это невыносимое сочувствие, и мы больше не разговаривали о нас. Сколько бы раз я ни хотела поднять эту тему, каждый раз заканчивался одним и тем же. Здравым умом я понимала, что ни к чему хорошему это не приведет, ведь Реджине комфортно с Фрэнком, она сама говорила об этом, и даже повторяла при каждом удобном случае, словно пыталась отгородить меня от повторной ошибки. Я любила наступать на одни и те же грабли дважды, и трижды, и при хорошем раскладе, я могла бы получить граблями по своей бестолковой голове даже пять раз, пока вновь не останусь одна, в неизвестном месте, где-нибудь в южной части Мексики, как можно дальше от Гальштата. Поэтому я всегда держалась до последнего, сопротивляясь всем своим рвущимся наружу эмоциям и чувствам, с досадой понимая, что, возможно, в этом есть доля справедливости — лучше иметь нечто спокойное и стабильное, чем не глядя шагать в пустоту, совершенно не подозревая, что тебя ожидает. Так или иначе, Реджина не позволяла мне уйти, и каждый раз пересекаясь с ней взглядами где-либо, я невольно чувствовала, как приятно тянет у меня где-то внизу живота. Реджина смотрела на меня подолгу, не отрывая взгляда и явно чего-то ожидая. Мы могли гипнотизировать друг друга минутами, а затем просто расходиться и делать вид, что занятыми чем-то другим: я — клиентами, она — сортировкой документов, которые были перебраны уже в миллионный раз. Иногда она заставляла меня оставаться в кафе и помогать с совершенно бестолковыми делами, которые мы никогда не делали раньше, например, пересчетом посуды, сортировкой каких-то непонятных документов и замеркой помещений, словно она так и искала повод, чтобы остаться со мной. Но я никогда не задавала лишних вопросов. В конце концов, находиться с Миллс было приятно, даже те разговоры, которые мы настойчиво пытались выдать за обыденные, казались не такими уж плохими. Единственное, что заставляло меня натягиваться, подобно струне, — наш физический контакт, каким бы он ни был. Любое прикосновение Реджины ко мне буквально заставляло меня вздрагивать, и, в конечном итоге, даже приевшиеся поцелуи в щеки и объятия на прощание стали чем-то интимным, заставляющим по-другому взглянуть на эту ситуацию. Я не совру и даже ничуть не слукавлю, сказав, что тот вечер, когда Реджина пригласила меня просто поужинать к ней домой за просмотром какого-нибудь фильма, был странным. Казалось, что все происходит как всегда: мы вместе готовили гарнир, жарили фасоль, пропуская между этим по бокалу шампанского, мы даже смеялись над дурацкими шутками друг друга, но было в этом действии что-то, что заставляло меня находиться в напряжении каждую секунду. Может, вам когда-нибудь приходилось знать ту интимную обстановку, когда ты понимаешь, что есть тот самый незримый сексуальный подтекст в вашем общении, то искрящееся сексуальное напряжение. И это даже не зависит от того, происходит ли это специально или нарочно. Так и я, стараясь сохранять нейтралитет и оставлять свой ум спокойным, прекрасно понимала, к чему все это стремится, как невыносимы и желанны были все эти маленькие прикосновения: Реджина то передавала ложку, то помогала поддерживать тяжелую кастрюлю, то касалась пальцами моего плеча, когда смеялась над чем-то совершенно не смешным. Алкоголь почти не бил в голову, но создавалось впечатление, будто мы обе решили притвориться, что это не так — глаза блестели, а физического контакта было все больше. Не слишком интимного, но с определенным подтекстом. Мы словно вели этот немой, но абсолютно серьезный разговор: «Я безумно хочу тебя касаться. Ты хочешь этого?» «Я хочу, чтобы ты касалась меня» И я безумно хотела этого. После того, как тарелки оказались пусты, мы откинулись на диван, наблюдая за какой-то очередной остроумной американской комедией, но весь сюжет проносился будто бы мимо меня. Рука Реджины была обернута вокруг моего локтя, а пальцы неспешно поглаживали мою ладонь, волнуя меня не меньше, как если бы она гладила мои колени. Не знаю, замечала ли она, как мурашки время от времени бегут по моим рукам, а тело иногда непроизвольно вздрагивает. Мое сердце колотилось так громко, что и вправду заглушало происходящее на экране. Единственное, что было важно для меня в тот момент — девушка, сидящая рядом. Ее мягкие, ласковые прикосновения, ее хриплый смех над шутками, ее горячее дыхание, когда она оборачивалась ко мне и с невинным видом наблюдала за моей реакцией. И каждый раз, когда ее лицо оказывалось напротив моего лица, я будто бы переставала дышать, ощущая, как время останавливается, и не существует больше ничего, кроме меня и Реджины. Но что-то щелкнуло во мне, когда в глухой тишине своего сознания, я услышала, как предательски сбилось дыхание Миллс. Ее взгляд блуждал по моему лицу, а рука неловко сползла с моей ладони, очень кстати оказавшись на бедре, практически внутренней ее части. Грудную клетку залило жаром, а к щекам прилила кровь, когда ее пальцы едва шевельнулись, проведя коротким жестом поверх джинс. Сердце колотилось груди так глухо и быстро, что я едва не задыхалась, я разрывалась где-то между тем, чтобы схватить ее за запястье и убрать ее руку, и между тем, чтобы похабно развести колени, поддаваясь навстречу ее движениям. Прикладывая кучу усилий, я медленно обернулась к брюнетке, с каким-то ужасом и вожделением замечая, как горят ее глаза, лихорадочно исследующие мой профиль, сколько в них огня и страсти. «Мы не пьяные», — молча будто бы говорю я Реджине, не прерывая зрительного контакта. «Но всегда может спихнуть именно на это», — я отвечаю себе за нее. Ее пальцы просто лежат сверху, но кожа под ними горит. Я вся горю. Мне хочется вывернуть кожу, хочется опустить лицо куда-нибудь в сугроб, мне, в конце концов, хочется, чтобы она, наконец, сделала это. Я мягко закусываю собственную губу и пытаюсь контролировать свое дыхание, пока Реджина опускает свой взгляд на мой рот и, мне кажется, подается вперед. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…. В слишком интимной тишине раздается хлопок входной двери. — Милая, ты дома? Голос Фрэнка выводит меня из состояния транса, и мы интуитивно дергаемся друг от друга. Кажется, время собираться домой.

***

Кошка лежала на моих коленях и доверчиво мурчала, то и дело тыкаясь головой в мою ладонь, чтобы я не переставала ее гладить. Очередной ужин у Питера дома был успешно завершен, и теперь мы просто валялись на его диване, рассуждая о мелочах Вселенной. Каждый раз, когда я находилась рядом с Холтом, я молча благодарила судьбу за такого парня, но между тем задавалась вопросом, за что это свалилось на мои плечи? Питер, Реджина, Фрэнк… Наверное, проще было бы разъезжать по миру, знакомясь и забывая людей, чем испытывать глубокую симпатию к одним и глубокое уважение к другим. Привыкание давалось нелегко, но еще тяжелей была мысль о том, что все это не может продолжаться подобным образом. Сколько еще ночей мы проведем вместе с Питером, пока мне хватит смелости признаться ему в том, что гложет меня последние месяцы? Сколько еще его «Я люблю тебя» смогу проглотить я, не расплакавшись и не рассказав о Бостоне? Совесть пожирала меня изнутри, но я так ничего и не могла поделать с этим. — Давай съездим в Зальцбург на выходные? — внезапно предложил Питер, обернувшись ко мне и вытянув губы в улыбку. — Что ты собираешься там делать? — Сходим на свидание, развеемся, сменим обстановку, — стал перебирать тот, пожимая плечами. — Будет весело. Мы могли бы сходить в театр, в Гальштате мы лишены таких изысков, так что я подумал, может, тебе это будет интересно. Я вяло улыбнулась, почему-то ощущая себя так неловко, как только позволяла ситуация. Холт действительно старался поразить меня, завоевать мое сердце и быть самым лучшим, но правда была в том, что он уже был таковым. И каждая девушка только могла бы мечтать о таком парне, в то время как я с сжимающимся сердцем думала о Реджине. — Звучит здорово, — коротко кивнула я, подставляя щеку для поцелуя. Все было неправильно. И вся эта ситуация, и то, что я поплелась с Реджиной в магазин, чтобы купить платье для свидания. Должна ли я была обсуждать это с Миллс? Нет. Должна ли я была тащить ее в магазин, чтобы не упустить момент и покрутить перед ней своей задницей? Определенно нет. Но Реджина с таким энтузиазмом рассматривала платья, то и дело отпуская комплименты в мою сторону, что я даже успела усомниться в ее намерениях тогда в комнате, когда ее пальцы гладили мое бедро, а ее выражение лица и поза недвусмысленно намекали на что-то более интимное, нежели на обычный просмотр фильма. И вот, когда я в очередной раз вышла из гримерки в кремовом коротком платье, удачно облепляющим фигуру, брюнетка, улыбаясь, заговорила: — Иногда я завидую своему брату. Не выдавая никакого волнения, тут же охватившего меня, я прочистила горло, не спуская глаз с Реджины. — Что ты имеешь ввиду? — Ничего, — дернула плечом она, словно я только что уличила ее в признании мне в любви. — Я рада за него. За вас. Вы хорошая пара, а ты прекрасная для него девушка. Отчего-то невыносимо сильно захотелось закатить глаза. Все это напоминало мне любовную мелодраму, и я все еще не могла понять чувств Миллс. Казалось, что она говорила об этом вполне искренне, но все эти отрывистые фразы без всякой эмоциональности были будто бы сказаны для галочки. «Я одобряю твой союз, довольна?», — будто бы пыталась сказать она, и я решила промолчать на эту реплику. Поджав губы, я коротко кивнула головой, не желая продолжать эту тему. — Как тебе платье? — вполне нейтрально спросила я, покрутившись у зеркала. — Невероятно сексуальное. «Пожалуйста, замолчи», — взмолилась про себя я, не понимая, какого черта происходит с Миллс. — Ты очень сексуальная в нем, — понизила голос Реджина, без стыда рассматривая меня. — Питеру понравится, уверяю тебя. Я имею ввиду, кому бы не понравилось… — Реджина, остановись, — на последнем издыхании взмолилась я. — Я просто остановлюсь на нем, хорошо. Подожди меня на кассе, я сейчас переоденусь и выйду.

***

Ночники были давно выключены, а за окном наблюдалось лишь неясное мерцание разноцветных вывесок хостелов, находящихся совсем рядом. Питер уже сопел, убаюканный насыщенным днем в Зальцбурге, в то время как я, так и ворочаясь, совершенно не могла уснуть. В комнате слышалось неясное сопение парня, нарушаемое редкими проезжающими за окном машинами, и эта тишина буквально давила на меня, заставляя чувствовать себя ужасно раздраженной. Мы были в городе уже второй день и следующей ночью намеревались уезжать, и эти два дня стали для меня настоящим мучением. Реджина не покидала мою голову ни на минуту, каждый поход в кафе, в театр, в галерею — она преследовала меня, и я молча воспроизводила ее реплики, которые она могла бы выкинуть, увидев ту или иную картину, попробовав то или иное блюдо. Было ли это одержимостью? Возможно. Возможно, все это было настолько ненормальным, что на какую-то долю секунды я подумала о том, чтобы подорваться тотчас с кровати, и наспех надев на себя все вещи, просто уехать. Вникуда. Не возвращаться в Гальштат, забыть о нем, как о призрачном городе, о котором не знает подавляющая часть планеты и вместе с тем теряет такие впечатления. Это было бы и вправду драматично: захватить единственную сумку, привезенную с собой в Зальцбург, немного денег и просто сбежать. Получилось бы ничуть не хуже сбежавшей невесты, как считаете? Совершенно некстати вспомнился и мой жених, некогда расставшийся со мной так же легко, как я могла бы сейчас сбежать из нашего номера. Вспомнился и тот выкидыш, который мог бы стать чудесным ребенком для меня и Кристофера, и стоило ему остаться со мной, если бы он только был со мной… Возможно, все бы было совершенно иначе. Никакого Гальштата, никаких терзаний по поводу идиотской вечеринки в Бостоне, никаких угрызений совести перед великолепным Питером. Эти мысли буквально прожигали дыру в моем сердце. Взяв телефон в руки, я тяжело вздохнула, в сто тысячный раз обдумывая, правильно ли я поступаю. Нет. Скорее всего, нет. И тогда мне до одурения хотелось размышлять о том, что вообще правильно. Должна ли я идти на поводу здравого рассудка или же пуститься во все тяжкие и следовать тому, что велит мне сердце? Мне хотелось кричать. Открыв сообщения, я набрала текст так быстро, как только могла, чтобы у меня не было ни единой секунды передумать. «Я не могу перестать думать о тебе» Я совершенно ничего не могу поделать с этим. Реджина сводит меня с ума. И хотя в Австрии стоял лишь поздний вечер, а стрелки часов не перевалили даже за полночь, Миллс молчала. Сначала спустя пять минут, а потом и через десять, и пятнадцать. Она просто не отвечала на мое сообщение, видимо посчитав, что если игнорировать проблему, то можно притвориться, что этой проблемы не существует и вовсе. Это так не работает. «Не пиши мне об этом» Телефон вибрирует под подушкой, когда я меньше всего этого ожидаю. «Почему?» Действительно, почему? Она ведь наверняка вспоминала обо мне эти дни, наверняка… «Потому что так нельзя» Вот так просто - потому что нельзя. Не знаю почему, но это буквально разрывает все мои внутренности. Реджина всегда чертовски права и чертовски сдержана в ответах, и думает ли она так же на самом деле? Злость разогналась кровью по венам, заставляя мое сердце колотиться о грудную клетку и чувствовать, как руки с силой сжимают телефон в руках. Кто ей вообще сказал о том, что так нельзя? И в какой-то момент мне хочется высказать все то, что накипело у меня за долгие месяцы, но вместо этого, я удаляю всю нашу переписку и откладываю телефон на тумбочку. Рядом все еще лежит Питер. Он обнимает меня свободной рукой, и я, с невыносимой болью в груди, понимаю — он не заслуживает всего этого.