Фиалковый холм

Бывали ли у вас моменты в жизни, когда все вокруг вас казалось неправильным? Тогда, спустя какое-то время после нашего разговора с Реджиной, я была на своей дневной смене в кафе, поочередно выдавая посетителям их заказы, и понимала, что все это неправильно. Вокруг будто бы вертелся целый мир, будто бы действия происходили без моего согласия, а я лишь покорно подчинялась им, даже не думая о том, что что-то может быть иначе. Словно в вакууме, я слышала, как игриво смеется Адель, рассказывая что-то туристам, как на кухне шипит масло и повар ругается себе под нос, я слышала, словно издалека, благодарности покупателей — и все это было неправильно. Отвлекшись на минуту, я посмотрела в окно. Снег уже не падал хлопьями, как в середине февраля, да и холод так не морозил щеки, а иногда даже солнце радовало своим присутствием наш маленький город. И тогда, бездумно глядя на центральную улицу Гальштата и осознавая свое присутствие в нем, я понимала, что все не так. Все не так, как должно быть. И не было больше того умиротворения на сердце, не было того первоначального восторга, как только я высадилась на другом берегу городка, не было тотальной безысходности, когда я не знала, что мне делать. Было тупое, безвкусное смирение. Серое, тягучее, совершенно бесполезное. Люди в смирении — самые жалкие, и я, чувствуя эту лихорадочную энергию и радости вокруг себя, осознавала себя жалкой. Даже врывающаяся в кафе Реджина казалась мне неправильной. Будто бы вся наша встреча изначально была ошибкой. И если бы раньше я расплывалась в глупой, бестолковой улыбке при виде нее, то сейчас взгляд был растерянным и скорее непонимающим. Она будто бы искрилась любовью к этому месту, радостно распахивая дверь и гремя колокольчиком, а затем на ходу скидывая с себя верхнюю одежду. Вся такая далекая, нереальная… Будто бы протяни к ней руку — и она растворится. Реджина никогда не изменяла себе, она одевалась всегда так элегантно и просто, что мне было не понять, как можно выглядеть настолько сногсшибательно в самых обычных джинсах и рубашке. Я смотрела на нее жадно, с откровенным обожанием и восхищением, когда она, смущаясь, чуть поправляла бесстыдно распахнутую рубашку, застегивая ее на дополнительную пуговичку. Безумие. Подняв свой взгляд, она встретилась с моим. И было, я клянусь, было что-то в ее взгляде такое, что мне на секунду показалось, будто бы этот момент самый правильный из всего происходившего раньше. Чертовски правильно, что она надевает эту рубашку в светло-голубую полоску, правильно поправляет сбившиеся волосы, и даже взгляд ее, вопросительный и игривый, — он самый правильный на свете. Мы больше не говорили о случившемся, но тогда, когда темно-янтарные глаза Миллс столкнулись с моими, я поняла, что, наверное, нам и не стоило говорить об этом больше. Интриги без слов — куда больше. Без лишних слов и нелепых подтекстов, Реджина пригласила меня с Питером на ужин. Хрустящая утка в духовке, рис с овощами, любимые десерты — Миллс любила удивлять. Мы сидели, уставшие после тяжелого дня, и смотрели фильм, расположившись на огромном диване в гостиной. И все снова было словно сквозь толщу воды: Питер смеялся и вставлял свои комментарии, Фрэнк потягивал пиво, а Реджина молчала. Реджина не смеялась, не прерывала Питера, не делала ничего, чтобы на нее обратили внимание. И никто не обращал. Чувствуя, как воздух легко покидает мои легкие, пальцами я едва пошарила по дивану, а затем неловко двинула ими дальше, натыкаясь на теплую чужую ладонь. Я чувствовала, как Реджина вздрогнула, но вида не показала, даже не обернулась, чтобы смирить меня строгим взглядом. Видимо, думала, что я отступлю. Дышать становилось практически физически больно, но пальцы двинулись чуть дальше, едва накрывая ладонь и поглаживая фаланги. Дыхание рядом было ровным, но более различимым, как если бы она нарочно хотела, чтобы я знала о ее состоянии. Где-то под ребрами ощутимо сильно забилось сердце от осознания того, что Реджина не сопротивляется, даже напротив — вроде бы шевелит рукой, вроде бы задевает мою кожу в ответ. «Остановись, остановись, остановись», — хотелось прокричать мне, но в какой-то момент ее дыхание сорвалось. Попалась. Неожиданно выдернув свою руку, она рывком поднялась с дивана, оставляя меня с мужчинами. Идти за ней не было никакого смысла, и я, чувствуя саднящую боль в грудной клетке, осталась на месте. В моей голове больше не было ни единого укромного уголка для того, чтобы думать о том, каким чудесным был ужин или о том, насколько дурацкий фильм мы смотрим по DVD — все мои мысли занимала Реджина. То, какую ситуацию мы создали вокруг нас, было непростительным, и, пожалуй, не было ни единого решения, при котором бы все были счастливы. Я уловила обожающий взгляд Фрэнка, когда Миллс подорвалась с места, а секундой позже почувствовала, как потягивается Питер, обнимая меня за плечи. И это было самым невыносимым временем в моей жизни — знать, что при любом раскладе все не могут быть счастливыми. Зайдя перед уходом в ванную Реджины, я открыла кран с холодной водой, пытаясь унять пылающую кожу щек и шеи. От одной мысли, что Миллс ничуть не сопротивлялась моим действиям, внизу живота сворачивался болезненный узел желания, и чем дольше продолжались наши безмолвные разговоры, тем нестерпимей тянуло между бедер, тем неохотней становился секс с Питером, и тем больше я ненавидела себя за собственную слабость. Было чувство, будто вся кровь приливала к моему лицу, когда Реджина просто смотрела на меня, не вкладывая в этот взгляд ничего такого, от чего я могла бы залиться краской, но, так или иначе, это происходило. Где-то в области желудка все вибрировало, а руки мелко дрожали, и я отчаянно закрывала глаза, чтобы хоть как-то привести себя в чувства, чтобы выйти из этого дома с абсолютно безразличным взглядом. — Ты не должна поступать так со мной. Тихий бархатистый голос раздался сзади, пробуждая во мне желание полностью засунуть лицо под кран. Сердце заколотилось так быстро, что я действительно испугалась за то, что его может услышать Реджина. Взяв всю свою волю в кулак, я выпрямила спину, и не выключая крана, обернулась к брюнетке. — Что я делаю? — ровным голосом спросила я, удивляясь собственному безразличию. — Ты сама прекрасно знаешь, — чуть понизила голос Миллс, и ее лицо мгновенно вспыхнуло. Она сделала несколько медленных шагов навстречу мне, настойчиво прикрывая за собой дверь, будто бы не хотела, чтобы кто-то стал случайным свидетелем этой сцены. Конечно, я знала сама, но будь Реджина против — этого бы не случилось. Верно? — Я не делаю ничего, чего бы ты не хотела. Забыв про чертов кран, я оторвалась от раковины, сделав небольшой шаг к Миллс, глядя на ее лицо, не выражающее ничего, кроме тотального страха. Перед неизвестностью страшно всем. И, словно случайно, я заметила, как дрожат кончики ее пальцев, как подрагивает подбородок, как проступают острые скулы, когда она сжимает зубы и старательно делает вид святой, мать ее, девы Марии. — Эмма, просто… просто не надо. Подумать только, сколько нерешительности в ее голосе! Я буквально физически ощущаю, как внутри все сжимается: и от этой обстановки, и от голоса Миллс, которая скорее пытается убедить в этом себя. И вот, она стоит передо мной, вся такая независимая и в то же время смущенная, с этим страхом и интересом в глазах — смотрит на меня, и ничего… совсем ничего не предпринимает, когда я сокращаю оставшееся расстояние между нами, забирая ее ладонь в свою руку. «Только не бойся», — хочется шепнуть мне ей, грозясь разрушить волшебный момент. Но Реджина не дергается — позволяет путешествовать моему большом пальцу по ее мягкой коже, едва улавливая дрожь тела напротив. Я никому не расскажу, никому не позволю знать, какой была Реджина в минуты нашего уединения. «Моя, моя, моя», — шепчет мне голос изнутри, с пожирающей нежностью и вожделением. — Ты ведь тоже думаешь об этом, верно? — язык противно липнет к пересушенному от волнения небу. — Я же просила не возвращаться к этому разговору. И вот, Миллс дергает рукой снова. Раздражается, заводится, даже хмурит брови. Ноздри ее раздуваются, и от этого ее смущенно красное лицо смотрится еще забавней, но я не улыбаюсь. Не смеюсь над ее состоянием, над ее чувствами, скользящими между нами так тонко и остро, что слишком велик шанс перерезать себе артерию и, в конечном итоге, умереть. Но Реджина не права. Нельзя взять и выбросить все то, что между нами мелькает — светится ярким светом в ночи, проносится сумасшедшими искрами и выбивает окна, а она предлагает — взять и не думать. — А что, если я не могу? Я не могу взять и перестать думать о тебе, — откуда во мне столько настойчивости? Я тяну ее за руку к себе, заставляя приблизиться и ощущать на себе неровное дыхание. — Эмма, нам не пятнадцать лет… — Но ты тоже думаешь об этом! — почти взрываюсь я, повышая голос и надеясь, что из-за льющейся воды нас никто не услышит. — И тебе нравится, не смей этого отрицать! Тебе нравится, когда я касаюсь тебя, ты постоянно ищешь какую-то причину или момент, чтобы заставить меня коснуться тебя, ты хочешь этого… Рывком переместив руки на мою талию, Реджина с силой сжала ткань рубашки, настойчиво толкая меня вперед и вновь заставляя врезаться поясницей в раковину. Горячее рваное дыхание опалило мой рот, из-за чего я в край потеряла рассудок. Мои взгляд заметался по ее лицу: такому раздраженному и невероятно сексуальному, что стоило только нагнуться… — Замолчи, Эмма, молю тебя! — Ты этого хоч… Ее рука тут же легла на мой рот, а лицо оказалось совсем рядом. На какую-то долю секунды мне показалось, что я уловила едва различимый всхлип, когда она прижалась совсем близко, придавливая меня тазом и с силой вжимая свою ладонь в мои губы. Лбом Реджина коснулась моего лба, сокращая оставшееся расстояние и ведя носом по моей щеке. — Эмма, ты там где застряла? — слышится голос Питера неподалеку, и мы тут же дергаемся друг от друга. Нужно уходить.

***

О произошедшем мы не разговаривали. За прошедшую неделю мы даже не поднимали разговор на эту тему и делали вид, будто бы этого никогда не происходило. Реджина настойчиво избегала всяческих встреч, по максимуму перекладывая все хлопоты по работе на Адель, через которую мы, казалось, стали общаться с Миллс. Солнце проглядывало все чаще, выходя из-за гор хотя бы на часок, а снег постепенно начинал таять. Я не могла отвлечься от той мысли, что рано или поздно этому должен прийти конец — всем этим странным отношениям. Все отвратней мне становилось находиться рядом с Питером, осознавая свою ничтожность и ложь, все тяжелей было приходить в кафе, изо дня в день делая вид, что все идет своим чередом. И пока в Гальштате медленно расцветала весна, я ощущала, как внутри меня все вянет и опадает. Изо дня в день, когда я пыталась поговорить с Реджиной хотя бы на какие-то отдаленные темы, она злилась. Несла всякую чепуху и заводилась с пол оборота, так старательно пытаясь придумать причину, по которой она могла бы сорваться на меня, а когда причин больше не оставалось — просила оставить ее в покое, потому что ее голова раскалывается и я действую на нее раздражающе. Раздражающе — не совсем то определение, которое я бы хотела услышать от Реджины. Совершенно не то. Я могла бы заставить ее улыбаться, или смеяться, или чувствовать себя влюбленной, или смущенной, или какой-либо еще, но никак не раздраженной. И мне ничего не остается, как захлопывать дверь в нашу маленькую подсобку, оставляя ее наедине с собой. Так продолжалось практически изо дня в день, пока Реджина окончательно не вывела меня из себя, делая замечание моей алой блузке, которая якобы слишком бросается в глаза, так еще и вульгарно распахнута. Говорить Миллс в сотый раз о том, что система отопления вышла из строя, из-за чего мы время от времени находились как в бане, было, конечно же, бесполезно. Молча проглотив ее комментарий, я вновь нацепила улыбку на лицо, дабы не портить настроение посетителям. Конечно, у Реджины бывали плохие дни, но, как правило, они ограничивались двумя-тремя сутками, после которых ее отпускало, и она даже извинялась за неподобающее поведение, но сейчас казалось, будто бы ее не остановить. Нервная и дерганая девушка влетела в кухню, разбираясь о чем-то с поваром, после чего метнулась в подсобку, принявшись греметь на все кафе. Закатив глаза от подобного поведения женщины, я попросила Адель присмотреть за кафе и уверенно направилась за Реджиной. Приоткрыв дверь, предо мной предстала картина маслом: Миллс что-то нервно искала на полках, а затем возвращалась ко столу, на котором было разбросано куча бумаг, недопитые грязные кружки с кофе и даже вчерашний десерт, который девушка, видимо, не доела, так и покинув заведение. — Реджина, что-то случилось? — просунув в комнату только голову, я не решалась заходить внутрь. — Мне бы не хотелось тебя беспокоить, но снаружи… В общем, ты очень гремишь тут… И посетители оборачиваются… — Скажи Адель включить музыку, — буркнула та, не оборачиваясь и продолжая нервно разгребать бумаги. — Она играет… — Пусть сделает громче! — неожиданно раздраженно повысила голос Миллс, подняв голову и буквально испепеляя меня взглядом. — Что-то еще? Заметив мою заторможенность, Реджина словно мечтала избавиться от меня. Я сделала шаг назад, и найдя пульт от музыкального центра, чуть прибавила громкость, отчего посетители довольно загудели. Все-таки инди-поп — определенно музыка Гальштата. Вновь встав за прилавок, я старалась взять себя в руки, однако, поведение Реджины окончательно испортило мне настроение, улыбаться больше не хотелось. — Не обращай на нее внимания, — ободряюще пнула Адель меня в бок, смиряя своей широкой искренней улыбкой. — Миллс в последнее время сама не своя. Все наладится… — Эмма, зайди сюда живее, — послышался голос из-за спины, заставивший меня вздрогнуть и вжать голову в плечи. Поняв, что беды не избежать, я легонько похлопала девчонку по плечу, удаляясь в подсобку с разъяренной Миллс, которая металась внутри, словно загнанный в клетку зверь. Прикрыв за собой дверь, я покорно ожидала худшего, даже для большего драматизма сложила руки перед собой, стоя в позе раба. Понимая, что я так и не собираюсь подходить к Реджине, та раздраженно захрипела: — Мои документы лежали здесь, на столе, но их тут нет… — Я не видела твои документы, Реджина, — стараясь сохранять хладнокровие в голосе, пояснила я. Меня злила эта ситуация — то, что я чувствовала себя провинившейся школьницей из-за невнимательного учителя, который старался спихнуть всю вину на меня. Пыхтя, Миллс кинула короткий взгляд на меня, хмуря брови. — Очевидно, ты не видела, эти чертовы документы, вероятно, пропали сами с собой… — нервно дернув коробку с полки, в которой обычно хранился всякий хлам, Реджина не удержала ее в руках, обронив на себя бумаги и канцелярию. — Твою мать! Поняв, что этой женщине невозможно доверить сейчас ничто ценное, я тут же подорвалась к ней, нагибаясь и помогая собрать рассыпавшиеся предметы. Брюнетка раздраженно пыхтела над ухом, нервно пытаясь собрать бумаги в одну стопку и ругаясь себе под нос. — Реджина, прекрати, — в какой-то момент не выдержала я, накрывая ее ладонь своей. — Вдохни поглубже, вспомни, может, ты забыла эти документы где-нибудь до… И в тот самый момент, когда я бессмысленно бормотала об этих несчастных документах, чтобы хоть как-то поддержать Миллс, она рывком, в считанную секунду, преодолела все это ничтожное расстояние между нами, фактически налетая на мои губы. И в эту же секунду мое сердце заколотилось с такой бешеной скоростью, и в эту же секунду все мысли вылетели из моей бестолковой головы, в эту же секунду… Я растерянно приоткрыла губы, чувствуя, как Реджина горячо задышала мне в рот, нагло прижимаясь ближе и отчаянно цепляясь за воротник той самой неугодной ей рубашки. Я едва отстранила голову, хотя между нашими губами все еще находились считанные сантиметры, и пыталась осознать, какого черта это сейчас происходит. Почему Реджина делает это сейчас? Ни в тот самый момент, когда мы были вдвоем в ванной, ни в наши редкие прогулки, ни в какой-либо другой… Все тело покалывало от мурашек, переполняющих меня, а дышать становилось неимоверно трудно, и пока я непонимающе осматривала лицо напротив, Реджина вновь припала к моим губам, теперь уже отчаянней и смелей. Ее пальцы переползли на мою шею, скользя к затылку и старая прижать меня ближе. Губы настойчиво сминали мои, и, клянусь Богом, я ждала этого момента больше всего на свете! В какой-то момент показалось, будто мои губы охвачены огнем, будто бы щеки горят, но когда язык Реджины несмело скользнул в мой рот, едва затрагивая кончик моего языка — я отчетливо осознала, как неприлично горячо окатило низ моего живота. Запутавшись в темных волосах, я еще ближе притянула Миллс к себе, сплетаясь с ней языками и чувствуя, что нахожусь на грани потери сознания. Сердце колотилось так отчаянно, что я была уверена в том, что Реджина физически чувствует вибрацию моей грудной клетки. Какое-то сумасшествие. Лениво отстранившись от брюнетки, я обвела языком губы, ясно ощущая привкус помады Миллс. — Что это сейчас было? — О Боже, — казалось, настроение Реджины тут же изменилось, что она даже театрально закатила глаза. — Не задавай глупые вопросы, Эмма. Возвращайся, пожалуйста, к работе… — Ты серьезно? — растерянно переспросила я, все еще чувствуя, как пылает в смущении мое лицо. — Ты только что накинулась на меня с поцелуем, а теперь вот так просто говоришь возвращаться мне к работе? Реджина улыбнулась. Самой себе, закусывая губу и заправляя, растрепанные из-за меня, волосы за ухо, а затем, бросив на меня лукавый взгляд, мягко промурлыкала: — Ну, работу ведь никто не отменял. Я зашевелилась, ощущая недвусмысленную влагу между своих бедер и чувствуя, как неумолимо тянет внизу живота. Эта женщина просто издевается надо мной! Впервые она смотрела на меня так, что мне хотелось плюнуть на все, и поставив на кон все карты, рискнуть впервые быть счастливой — желательно припечатав ее к полу и оседлав ее бедра, чтобы она прекратила улыбаться мне таким образом. Взяв всю свою волю в кулак, я встала с пола, и глядя на Реджину сверху вниз, довольно произнесла: — Боюсь, я не смогу теперь думать о работе.

***

Вот и все. Выходя из маленькой подсобки, собравшей в себе жаркое сумасшедшее дыхание и невымещенную страсть, я будто бы заранее знала, что все кончено. И было уже как-то странно — стоять на кассе, улыбаясь посетителям, пританцовывая в такт музыки, и где-то в глубине души понимать, что это конец. Конец, той самой жизни, отделяющей нас с Реджиной от момента пятиминутной давности. Кажется, именно этот момент называется точкой невозврата. Дальше не откатить. Я думала об этом практически постоянно. Нет, не так. Я думала об этом каждую минуту. Я думала о поцелуе с Реджиной, пока обслуживала туристов, пока закрывала кафе, не удостоившись вечернего обхода Миллс, я думала об этом за ужином с Эмберли, пока мы обсуждали ее подружку, я думала об этом засыпая, когда томная, совершенно несвоевременная волна желания, скопилась где-то внизу. Я просто не могла перестать думать о произошедшем. Это казалось мне таким спонтанным, но таким чертовски правильным и в то же время неловким, что улыбка не сходила с моих губ до тех пор, пока я не погрузилась в сон. Признать честно, я не знала, что делать дальше. Я имею ввиду, я не знала, как себя вести и что говорить, не знала, нужно ли делать первый шаг дальше или так и ждать этих коротких несмелых шажков Реджины навстречу ко мне. Я не знала, как жить. И когда, проснувшись утром, я обнаружила в своем телефоне смс от Питера с добрым утром, где-то в районе грудной клетки неприятно заныло. Я настолько была воодушевлена происходящим с Миллс, что совсем потеряла голову, забыв и о Питере, и о Фрэнке, будто бы не существовало никого, кроме нас с Реджиной в этом мире. В конце концов, я знала, что мы обе заслуживаем счастья… И никогда, даже на долю секунды, я не задавалась вопросом, а будет ли счастлива со мной она? Мы не пересекались два последующих дня. Я работала в утреннюю смену, так что не имела возможности видеться с Реджиной по вечерам, когда она обычно закрывала кассу и могла остаться на какое-то время в кафе, чтобы поболтать о всякой ерунде. Мы не звонили и не писали друг другу, и в общем-то, все было как и всегда, за исключением того факта, что мы целовались, и это нельзя игнорировать. Нельзя делать вид, что этого не произошло или то, что между нами ничего не изменилось, потому что каждый раз, когда я только думала об этом, мое сердце трепетало с бешеной скоростью. Сидя перед ноутбуком очередным вечером, я бездумно пролистывала блоги, пытаясь хоть как-то занять себя, пока настойчивый стук в дверь не заставил меня вытащить наушники и невольно закатить глаза. Эмберли убежала на свидание буквально несколько минут назад, и в очередной раз наверняка что-то забыла. До этого она возвращалась уже дважды: сначала забыв сумку с ужином для своей пассии, а затем свой мобильный, который выложила, когда возвращалась в первый раз. Вздохнув и предположив, что на этот раз Эмберли забыла ключи, я поплелась ко входу, лениво открывая дверь и уже приготовившись читать нотации это девчонке, но мгновенно застыла, увидев перед собой лицо Реджины. Застыв на пороге, я не знала, как реагировать на ее появление, и чем я обязана таким визитом, но шокируя меня еще больше, Миллс уверенно протянула: — Я ищу Эмберли. Совершенно не понимая, что происходит, я даже усмехнулась. С каких пор Реджина общается с моей соседкой. Не сдерживая ехидства в голосе, я переспросила: — Что? Ты ищешь Эмберли? — казалось, будто бы эта насмешка должна была задеть девушку, но та стояла все с тем же ровным лицом. — Зачем? — Она дома? — вновь настойчиво переспросила Миллс, раздраженно замявшись на пороге и оборачиваясь. — Нет, она ушла на свидание, так что… — Отлично, — нагло перебивая меня, выдохнула брюнетка, и шагнув через порог, закрыла за собой дверь. Я даже не успела отойти от шока, что Реджина спрашивала про Эмберли, как та, не дав мне вставить ни слова, преодолела расстояние между нами, и обхватив своими холодными руками мои щеки, припала к губам. Она вновь делала это! Бессовестно раздвигая мои губы своим языком, она заставляла меня дышать чаще и короче, захлебываясь в собственных эмоциях. Мои руки будто бы не слушаясь стянули с нее пальто, отбрасывая его на стул, пока ее пальцы лихорадочно путешествовали по всему моему телу: сжимали волосы, царапали ногтями шею, гладили спину и, в конечном итоге, сжимали ягодицы, прижимая ближе к себе. — Реджина, что ты делаешь… — пробормотала я, все еще не открывая глаз и не желая прощаться с этой реальностью. — Молчи, — прижав ладонь к моему рту, Миллс не позволила мне говорить, — просто молчи, пожалуйста… Ее губы целовали мою шею, поднимаясь ближе к ушку и обдавая его жарким дыханием. Не знаю почему так происходило, но именно в тот момент мой мозг стал активно думать над тем, что будет дальше: будем ли мы вместе, бросит ли она Фрэнка, но, кажется, Реджина была против того, чтобы я думала вообще… — Я вспоминала о тебе каждую минуту, — хрипло прошептала она, едва зажимая мочку уха между зубов. — Я представляла, как ты могла бы хотеть этого… Мой рот был все еще зажат, и я ничего не могла ответить ей, но вместо этого, я тихо застонала ей в ладонь, притягивая к себе ближе и начиная пятиться в сторону своей комнаты. Мои руки цеплялись за ее ремень, пытаясь хоть как-то справиться с ним, чтобы потом, дрожащими от волнениями пальцами, схватиться за собачку замка. Мы неуклюже поднялись по лестнице на второй этаж, и я, чувствуя, как сердце едва ли не выпрыгивает из горла, завела Реджину в свою комнату, заставляя ее откинуться на кровать. Приподнявшись на локтях, она наблюдала за тем, как я стягиваю с себя футболку, оставаясь в одном лифчике, после чего ее руки потянулись к джинсам, вторя моим движениям. — И какой я была в твоих мыслях? — едва шевеля языком, пробормотала я, забираясь на Миллс сверху. — Такой… точно такой, как сейчас, — не сводя с меня глаз, Реджина потянулась за поцелуем, будто бы стараясь выместить всю страсть, все то напряжение, скопившееся между нами. Мы целовались лихорадочно, в диких танцах сплетаясь языками и смешивая наше дыхание воедино. Я помогла сбросить с нее рубашку, а затем, рывком приподнимая чашечки лифчика, припала губами к соску, жадно ведя по нему языком и чувствуя, как Реджина со стоном выгибается мне навстречу. Ее пальцы зарылись в мои волосы, и единственное, что я слышала в тот момент — это мое сердце, отдающее пульсацией в висках и ее горячее дыхание. Сдерживаться было все труднее, и когда Миллс зашевелилась подо мной, стоило моим зубам легонько сомкнуться на ее соске, я не выдержала, меняя нас местами и заставляя Реджину оседлать мои бедра. Кто говорил, что командует тот, кто сверху? Легкая ухмылка скользнула по моему лицу, когда я, не тратя время на снимание джинс, просунула в них руку, чуть скользя вниз. Из моей груди вырвался гортанный стон, когда я прикусила кожу на шее Миллс, ощущая, как пальцы, всего лишь касаясь ткани нижнего белья, утопают в вязкости ее возбуждения. Шумно задышав, я ощущала, как грудную клетку будто бы жжет пламенем, как к голове приливает кровь, и кажется, будто бы я совершенно не могу соображать. — Реджина, Боже… — едва углубляясь, я осторожно поглаживала ее поверх белья, чувствуя, как она инстинктивно дергает бедрами, когда мои пальцы задевают ее клитор. Мне нравилось дразнить девушку, нравилось, как она сильнее цепляется за мои плечи, поддается навстречу и что-то нечленораздельно бормочет себе под нос, но чувствуя, как Миллс обхватывает мое запястье, умоляя продолжить начатое, я не решаюсь противиться ей. Реджина гладкая и горячая, а внутри нее безумно липко и хорошо, что я в какой-то момент окончательно срываюсь, начиная интенсивней двигать рукой, пока кисть не затекает до боли, а Миллс не начинает дрожать надо мной. Совершенно не нужно стыдиться того, что ты находишься на пике, когда было столько ожидания, и я совершенно не злюсь, когда спустя несколько плавных движений по комку ее нервов, мои действия отдаются во всем теле Реджины, и она с силой впивается в мою руку. И вот — она сидит передо мной растрепанная и раскрасневшаяся, держа меня за руку и пытаясь выровнять дыхание, я смотрю на нее и совершенно не знаю, что будет дальше. Боюсь представить…