Фиалковый холм

Гальштат заполнила кромешная темнота, а фонари, тускло бьющие в окно моей комнаты, казалось, не могут в полной мере осветить наши с Реджиной силуэты. Но я, вглядываясь в эту безнадежную темноту, все же могла различить, как женщина лениво сбрасывает с себя одеяло, вставая с постели и опускаясь ногами на холодный пол. Ее стройная, до безобразия идеальная фигура при таком освещении казалась еще идеальней, что где-то внизу живота все вновь заныло с неимоверной силой — желанием притянуть ее обратно. Движения Реджины были резкими и какими-то нервными, что стоило мне коснуться ее плеча — она тут же дернула им, не желая, чтобы я трогала ее. Поджав губы, я уселась на кровать, облокотившись спиной о стену и чего-то выжидая. Чужое дыхание было тяжелым и рваным, будто бы вся злоба, скопившаяся в сердце Миллс, сейчас так и рвалась наружу. — Надеюсь, тебе стало легче? — не выдержала первой она, неуклюже натягивая джинсы и даже не пытаясь обернуться ко мне. Этого я боялась больше всего. Боялась, что Реджина попробует найти утешение, а затем, поняв, что от этого ничего не меняется — обозлится на весь белый свет, выставив идиоткой именно меня. Внутри все болезненно сжалось, слыша, как в голосе брюнетки скользит презрение и раздражение. — Но это ведь ты пришла ко мне, — слабо отозвалась я, заранее понимая, что в этом разговоре априори не стоит ждать ничего хорошего. И правда — пришла ведь Реджина. Заявилась на моем пороге, набросилась на меня, это она… — А ты только этого и добивалась, не правда ли? Она усмехнулась, с горечью, с сожалением, и я почувствовала, будто бы в ту же секунду все удовлетворение от прошедшего вечера незамедлительно покидает меня. Больше не тянет внизу живота, не вибрирует где-то в животе, а мурашки не бегают по щиколоткам. Я чувствовала лишь сквозящую боль, чувствовала, будто бы мне наотмашь дали звонкую пощечину, пытаясь привести в чувства. И вот — я понимаю. Понимаю, что Реджина, вероятно, никогда не сможет принять себя и собственные чувства, и куда проще скинуть этот груз на меня, выставив себя жертвой. Жертвам, думается ей, проще. Она путается в своей кофте, ругаясь себе под нос, а затем, кое-как все-таки натянув ее, оборачивается ко мне. — Ну и что ты молчишь? — злится она еще больше, стараясь не смотреть на обнаженное тело и упавшее к ногам одеяло. — Добилась своего и теперь не скажешь мне ни слова? — Реджина, я просто не понимаю, — умоляюще глядя ей в лицо, я чуть подползла ближе, пытаясь ухватиться за ее руки, но она тут же сделала шаг назад, отдаляясь. — На что ты злишься? — Конечно, Свон, ты вероятно настолько глупа, что не понимаешь, что жизнь, устаканенная множеством лет, не может поменяться за одну секунду! Люди не могут расходиться и сходиться, когда им захочется чего-то нового… — Могут! — не выдерживаю я, ощущая, как раздражение и эмоциональность растет внутри меня. — Тогда и живи по своим правилам. Я слишком долго строила эту идеальную жизнь, чтобы так разрушить ее в одночасье из-за твоей маленькой прихоти. Сердце глухо застучало где-то в горле, мешая здраво соображать. Неужели Реджина действительно думала, что все, что было в моей голове — пустая похоть? Маленькая, глупая прихоть. Я разрывалась между злостью и жалостью за то, что женщина судила так обо мне, и не желая оставлять это безмолвным, решилась озвучить все то, что давно витало в моей голове. — Неужели ты не понимаешь, что значишь для меня? — нервно заерзав по постели, я совершенно не представляла, чем обернется это дальше. — Ты нравишься мне, Реджина. Окей? Ты очень, очень нравишься мне, неужели ты действительно считаешь, что все это было лишь для того, чтобы уложить тебя в мою постель? — Я думаю, что это, возможно, было ошибкой, — выдавила она с такой безнадежностью и обреченностью в голосе, что мне внезапно захотелось расплакаться. Злыми, неумелыми слезами, вцепившись в ее плечи и не желая опускать. Не знаю, на что я надеялась, когда занималась с ней сексом, но и Реджина не подавала вида, что все это ей неприятно. Она наслаждалась процессом, грубо двигала тазом мне навстречу и стонала в мой рот мое имя. А теперь — все это ошибка? — Я думаю, что нам больше не стоит делать этого, — подытожила она и, едва коснувшись моего плеча, убрала руку, вставая с кровати. — Давай просто оставим все, как есть. — Бога ради, Реджина, — почти взвыла я. — Ты что, начиталась любовных романов? На полном серьезе, отрицательно качнув головой, Миллс посмотрела на меня так, что мне тотчас захотелось уехать из Гальштата и забыть о существовании этого города навсегда. — Нам обеим нужно подумать, Эмма. А затем ушла. Вот так просто — вышла из комнаты, и через какое-то время я услышала легкий хлопок входной двери. Реджина действительно ушла.

***

Это был один из первых солнечных деньков этой весной в Гальштате, небо было ярко-голубым, а солнце создавало иллюзорное представление о тепле. Поняв, что для весенней одежды было еще чуточку рановато, я пробегала вдоль набережной, отчаянно пытаясь согреться и привести свои мысли в норму. В наушниках играла никому неизвестная песня Lord Huron «Meet Me in the Woods» и я улыбалась тому, что успела накопить целый сборник никому неизвестной музыки. Обегая пряничные домики и восхищенных туристов, я наблюдала за кипящей жизнью людей, мимолетно вспоминая свои первые впечатления от Гальштата. Тогда я даже не думала о том, сколько всего может привнести этот крохотный город в мою жизнь. Ноги словно сами несли меня к тому самому холму, где я любила бывать и размышлять над происходящем в своей жизни. Буддисты собирались в своих храмах, христиане — в церквях, а я находила утешение обрывистом местечке в нескольких десятков метров над Гальштатом, откуда открывался потрясающий вид. На холме все оставалось по-прежнему: старая лавочка, все еще укрытая тонким слоем снега, почти зацветающие фиалки и ледяное спокойствие. У меня, стоило вдохнуть полную грудь воздуха, создалось чувство, будто приходя именно сюда — я возвращаюсь домой. Расстелив заранее принесенный плед на лавке, я, сжавшись в комок, присела и еще долго вглядывалась в движение города. Мою голову переполняли мысли о Реджине, о том, что нас ожидает, и стоит ли вообще питать какие-либо надежды относительно этого. Миллс вполне прозрачно обозначила то, что не может все бросить, но почему-то меня не покидало то ощущение, что она совсем не противится находиться рядом со мной. Ведь всего бы этого не было, если бы она не хотела, правильно? И чем больше я думала над нашими отношениями, тем больше верила в то, что, в конечном итоге, Реджина захочет остаться со мной. Ведь она бы изначально не дала бы мне повода мечтать о чем-то большем, если бы такого шанса не было, ведь она бы не пришла ко мне собственной персоной, если бы не хотела, чтобы я любила ее? Я не любила следовать здравому рассудку, подолгу пытаясь анализировать ситуации. Единственное, в чем я точно была уверена, так это в том, что мое сердце волнительно трепетало, когда я находилась рядом с Миллс, что мои руки покрывались мурашками, когда я касалась ее, и чего бы мне действительно хотелось — так это увезти ее куда-нибудь подальше. Мы могли бы иметь прекрасную семью, обустроившись где-нибудь в южной Америке или уехав в Германию, мы могли бы иметь маленький фермерский домик или просторный лофт в центре города, мы могли бы сделать нашу жизнь такой, какой только захотели. А все потому, что сидя в центре фиалкового холма, я чувствовала себя одуряюще свободной. Однако, Реджина, кажется, не разделяла моего настроя. Она так и сказала мне в неясном свете начинающегося дня, когда мы сидели в закусочной на окраине города, запивая сносные сэндвичи горьким кофе. Реджина так и сказала: «Мы не можем быть вместе, Эмма», стараясь спрятать глаза и еще сильнее сутулясь, вызывая во мне целую бурю эмоций. Мы долго молчали, давясь отвратительным кофе и думая каждая о своем. Где-то под сердцем, слева, ужасно ныло, и, по правде говоря, я не могла найти нужных слов, которые могла бы сказать Реджине, чтобы она передумала. Чтобы хотя бы задумалась, дала нам шанс. Я боялась быть слишком настойчивой, боялась, что она разлюбит меня — не будет смотреть на меня с этой болью и обожанием, не будет украдкой хвататься за мою руку, чтобы несколько раз пройтись большим пальцем по коже. Казалось, будто бы между нами было столько невысказанных слов, но, глядя друг другу в глаза, мы обе молчали, потому что не знали, о чем стоит говорить. Я видела, как чувства разрывают Реджину, как тяжело ей дается пребывание со мной, и все это разрывало мне сердце. Я понимала, что она испытывает, разрываясь между мной и Фрэнком, и так не могло продолжаться вечно. Жизнь во лжи — самая ужасная жизнь, которую только можно иметь. — Мне хорошо с тобой, ты знаешь? — тихо спросила я, перебирая ее пальцы и не желая отправляться на работу, пока смена Адель подходила к концу. Реджина молчала, едва кивая головой и выражая в своем взгляде вселенское извинение за то, что это происходит. Она будто бы извинялась за то, что мы обе проходим через это, и мало того — тащим за собой других людей. — Что ты собираешься сказать Питеру? — внезапно спросила она, заставив мое сердце пропустить еще один удар. Я была настолько самовлюбленной и эгоистичной в своих чувствах, что совершенно забыла о нем! А ведь он — брат Реджины. Что будет, узнай он о нашей интрижке? От этих мыслей у меня закружилась голова и какое-то чувство тошноты подкатило к горлу. Это было страшно, страшно от неизвестности. Комкая в руках салфетку, я легонько пожала плечами, всем своим видом показывая, что не думала на эту тему. — Я пока не знаю, — честно призналась я, боясь расстроить Реджину. — Но я не хочу разбивать ему сердце. — Ты разобьешь ему сердце так или иначе, — жестко ответила та, заставив меня испытать стыд. — Он без ума от тебя, ты в курсе? Конечно, я была в курсе. Он говорил мне об этом постоянно, и, честно говоря, я не чувствовала такой любви ни от кого, кроме как от своего жениха, в тот период, когда мы жили прекрасной семейной жизнью. Но это было бы нечестно. Нечестно оставаться с Питером, зная, что я не испытываю с ним такого, что испытываю с Реджиной. — Пожалуйста, не начинай эту тему, — взмолилась я, понимая, что меньше всего готова обсуждать это сейчас. — Я разберусь с Питером, обещаю. — А что мы вообще теперь можем обсуждать? — Ты же сама предложила оставить все, как есть, — закусила губу я, чувствуя, что Реджина выдергивает ладонь из моей руки. — Но очевидно, что как раньше не получается! Она отвернулась, глядя в окно и будто бы больше не желая продолжать этот разговор. Все наше общение, так или иначе, заканчивалось выяснением отношений и ссорами, и я понятия не имела, что с этим делать. Но мельком взглянув на женщину, старательно прячущую свой взгляд, я заметила, как блестели ее глаза, казалось, наполненные слезами. Дышать тут же стало неимоверно трудно, а внутри все сжалось от желания позаботиться о ней, однако, я знала — Реджина не позволит этому случится. — Тогда зачем ты пришла ко мне тем вечером? — не выдержала я, в очередной раз пытаясь понять, почему она позволяет всему этому происходить. — Я не знаю, Эмма, — устало выдохнула она, поднимаясь с места и давая понять, что нужно выдвигаться на работу. — Я не знаю.

***

Было холодно. Я имею ввиду, я физически чувствовала холод, накрывающий мои босые ноги и заставляющий недовольно шевелиться под одеялом. Всю ночь меня не покидало идиотское ощущение обмана и пустоты от этой лжи, в которой я постепенно увязала, тонула, как в болоте. Вязкая жижа уже закрывала мой рот, отчего я не могла сказать ни слова, продолжая свято уверять себя в том, что все наладится само собой. Горячая ладонь, обнимающая меня за живот, ничуть не грела — скорее напротив вызывала дискомфорт и какую-то острую нужду уйти. — Эй, ты куда? — тихо забормотал Питер, когда я все-таки нашла в себе силы встать с постели. — Я на кухню. Хочу выпить немного воды, — пояснила я, чувствуя, как тело покрываются мурашками от холодного воздуха. Собственная нагота нервировала, а мысли о недавнем сексе вызывали неопределенное чувство жалости. Пытаясь найти утешение в мужчине, я делала лишь хуже, накрывая нас простыней лжи и отчаянно надеясь найти под ней спасение. Но спасение не приходило — не было ничего того, что хотя бы под ложным ощущением заставляло бы чувствовать себя лучше, все лишь ухудшалось. Казалось, будто бы под мою кожу вставляли иглы, и каждый раз, когда Питер касался меня — это болезненное покалывание проявлялось все отчетливей. Так не должно было продолжаться. Не могло продолжаться. Я стояла у окна, жадно делая глотки воды, и не понимала, что я делаю здесь — в чужом доме, с чужой кошкой, в чужом городе, таком маленьком и неудобном. Окна соседнего дома буквально выглядывали на меня, что подойти к окну кто-то из хозяев, они бы без труда заметили меня здесь, совершенно голой и заплаканной. Я не могла вспомнить, когда это началось, но очнувшись, отчетливо почувствовала, как горло буквально сдавливало в тисках, внутри все горело и неприятно чесалось. Может, вы когда-нибудь ощущали подобное, когда вы близки к настоящей истерике и всеми силами сдерживаете подступающие слезы. Но что-то не позволило мне сдержать этот порыв, и слезы горячими дорожками скатились по моим щекам, и в какой-то момент затряслись в безвольности плечи, и в какой-то момент я обнаружила себя сидящей на полу в чужом доме совершенно несчастной. Разбитой. Я еще долго думала об этой ночи, отчаянно пытаясь понять, зачем я вообще поплелась к Питеру. Зачем в моей жизни происходили эти драмы, которые я никак не могла разрешить. Зачем Реджина ведет себя так, словно и сама не может решить, как нам быть. Она не отпускает — держит меня, без всякой надежды, но крепко. Почти отчаянно. Эмберли, выслушивая все мое нытье, расстроенно машет головой и допивает свое пиво. Ей не впервой слушать мои истории, такие личные и честные, что иногда я думаю, что вообще не имею право делиться ими с кем-либо. Но она слушает меня внимательно, понимающе качая головой и делая такие глаза — в точности, как у Реджины, наполненные сочувствием за все человечество. — Я просто больше не могу так, понимаешь? — гоняя голову на руки, выдыхаю я, и Эмберли тотчас касается пальцами моей макушки. — Я все понимаю, милая, — заговорчески шепчет она, успокаивающе поглаживая меня. — Но ты должна поступать так, как велит тебе сердце. Ее слова не вызывают во мне ничего, кроме чувства справедливости. Поступать так, как велит сердце — справедливо, но справедливо было бы украсть Реджину из Гальштата? Была бы она по-настоящему счастлива со мной, не в течение недели, а через долгие месяцы и годы? Сердце велит мне быть с Миллс и целовать ее по утрам, открыть ради нее кофейню в любой точке планеты и радовать мелочами, даже если это не будут фиалки с моего любимого холма. Но все это чертовски сложно. — Это сложно, — так и признаюсь я, недовольно шмыгая носом и понятия не имея, что делать дальше. — Никто не говорил, что будет легко, но что бы там ни происходило, знай, что это правильно, — Эмберли наклонилась, легонько касаясь щекой моей щеки и крепче обнимая меня за плечи. — Жизнь — не коробка по исполнению желаний, и хотя я понятия не имею, что происходит между вами с Реджиной, я хочу предостеречь тебя от мыслей о том, что она так легко распрощается со своей устоявшейся жизнью. Все знают семью Миллс как одну из самых крепких, так что на твоем месте я бы не стала ожидать слишком многого. Ничего не ответив, я прикрыла глаза, чувствуя, как сердцебиение отдается вибрацией в стол. Девчонка была права, и хотя в глубине души я это понимала, сердцем я надеялась на то, что Реджина все-таки решится на этот шаг. Ведь нет никакого другого способа узнать, сработает ли это. — А как бы поступила ты? — неожиданно спросила я, приподнимая голову. — Я? — Ну да, как бы ты поступила, будь ты на месте Реджины? Эмберли замялась, словно боясь ранить меня каким-то своим высказыванием. — Я бы поступила так, как посоветовала поступать тебе. То, что велит мне сердце. Если мое сердце тянулось бы к тебе, то я бы, вероятней всего, попробовала рискнуть, но все это сложно, ты понимаешь, Эмма, — запнувшись, забормотала она, бегло исследуя взглядом комнату. — Это слишком большие обязательства. Ты хочешь, чтобы Реджина оставила семью, ты хочешь оборвать все мосты, которые она выстраивала годами. Возможно, для тебя все это просто — бросить в очередной раз все и уехать, потому что тебе фактически нечего терять, но Реджина другая… Вряд ли бы она позволила чувствам взять над собой вверх, она прежде всего старается сохранять свой разум трезвым. — Откуда тебе знать, какой она человек? — почувствовав внезапную вспышку раздражения из-за справедливости в словах Эмберли, переспросила я. — Это очевидно. Миллс всегда славилась своей хладнокровностью и рассудительностью. Не зная, что ответить подруге, я вновь замолчала и отвернулась к окну. Больше мы не разговаривали об этом.

***

Маленькая фигура, сжимающаяся в комок, ожидала меня на холме. Все на той же старой лавочке, вот только снег окончательно сошел со старых, почти гниющих досок. Нетерпеливо прибавив шаг, Реджина услышала мое приближение и тут же обернулась, попутно вставая с места и делая несколько шагов навстречу. Ее глаза на секунду показались мне красными и воспаленными, но в следующее мгновение ее руки крепко обвили меня за шею, прижимаясь ближе и обнимая. Миллс как всегда пахла выпечкой. Сладкой и фруктовой. И этот запах за все время стал мне таким родным, что я с упоением тут же закрыла глаза, вдыхая его как можно глубже и едва касаясь носом ее растрепанных волос. И будто бы совершенно ничего не существовало вокруг: ни Гальштата, ни того изнасилования в Европе, ни выкидыша, ни Эмберли с ее мудрыми советами, ни Питера с его преданными чувствами. Не было ничего того, о чем я могла бы думать — была лишь Реджина, здесь и сейчас, льнущая ко мне, дрожащая и кажущаяся такой маленькой и беззащитной. Мне сложно представить, сколько мы так простояли на том холме, прижимаясь друг к другу, но в какой-то момент, когда мое лицо окончательно закоченело, а губы стали дрожать, я не выдержала. Я не знаю, сколько могла бы терпеть, не умоляя ее сделать это. — Останься со мной, — отчаянно, почти готовая разрыдаться, произнесла я. Это было единственным, о чем я просила. Я стояла, глядя в ее глаза, что застилали слезы, и не знала, что еще я могла сказать. Я держала ее руки, крепко сжимая ее ладони в своих и чувствуя, что несмотря на наш контакт, кожа у нас холодная. Я чувствовала, как дрожит моя нижняя губа, как где-то в районе горла неприятно чешется внутри, как грудная клетка разрывается от переполняющих меня чувств. Я чувствовала, как Реджине больно. И тогда я поцеловала ее. Легко прильнув к приоткрытым губам, из которых то и дело выходило облачко от ее теплого дыхания, я позволила себе очередную слабость. И она очередной раз не сопротивлялась. Практически мгновенно приоткрывая свой рот навстречу, Реджина позволила мне смять ее нижнюю губу, с тихим стоном прижимаясь к ней ближе. Это было невыносимо — чувствовать такую обнадеживающую боль в груди, и вместе с тем ощущать ее горячее дыхание, целовать ее губы. Хотелось вцепиться сильней, схватив за воротник и приказывая: «Останься!». Но разве она могла? — Это неправильно, — вдруг смеется она, шепча так тихо и как-то по-сумасшедшему, что мое сердце сжимается от переполняющей меня несправедливости. — Все это так неправильно, ты понимаешь это? — А что тогда правильно? — касаясь замерзшими пальцами ее щек, спрашиваю я. — Правильно ли то, что тебе хорошо со мной? — Это нечестно! В ее голосе столько отчаяния, что я совершенно не знаю, что предпринять. Глядя в ее темные, невероятно красивые глаза, мне хотелось бы сказать о том, как сильно мне хочется увезти ее отсюда, чтобы больше никогда не видеть этих слез, застывших на ее лице. — А то, что ты вызываешь у меня — честно? — кусаю губу я, сцепляя ее пальцы в замок. И Реджина на какое-то время замолкает. Оглядывает холм, будто видит его впервые, и после долгого-долгого молчания задумчиво протягивает: — Не думаю, что у нас действительно есть какой-то шанс. Никто не знает, что будет завтра… Ты слишком эмоциональна, Эмма, твое сердце страстное, а разум пылкий, ты руководствуешься лишь этим, но думала ли ты о том, что может сложиться на самом деле? — и чем больше она говорила, тем неприятней становилось внутри, ведь я действительно могла понять ее. — Ты предлагаешь мне бросить все то, что я строила день за днем в течение нескольких лет, к чему привыкла, где я ощущаю себя любимой, где я ощущаю свой дом и свою семью. Что предлагаешь мне ты? Остаться с тобой… А что, если через месяц тебе это наскучит, перегорит вся твоя страсть, которую ты принимала за что-то другое, и что потом? Однажды я уже обожглась на этом и не готова потерять все вновь. Я буду не готова потерять тебя и остаться в итоге ни с чем. Ты рассуждаешь так, потому что терять тебе нечего и все дороги перед тобой открыты, ты абсолютно свободна, но у меня… У меня все иначе, ты же знаешь. Ее руки сильнее сдавили мои, а взгляд то и дело скользил по лицу, выражая это ненавистное мне чувство сожаления. — Ты просто боишься, — дрожащим голосом произнесла я. — Я знаю, что ты боишься, и я боюсь этого не меньше, но как ты можешь знать, чем это обернется, не попробовав? Единственное, в чем я могу быть уверенной, это в моих чувствах к тебе! Так давай же попробуем это вместе… Ее губы тотчас крепко прижались к моей щеке, холодный нос прошелся по виску, и где-то в самой глубине моего сознания все затрепетало, заболело, зажглось, зажило… Мне хотелось, чтобы эти эмоции никогда не прекращались, но стоило было об этом подумать, как Реджина отпрянула. Сделала короткий шаг назад, а затем, ласково коснувшись рукой щеки, едва слышно пробормотала: — Так нельзя. Нам так нельзя, Эмма.