Трудности жизни с Драконами и Чайками

- Куда это ты? - Да так, погулять поеду. - Ты что, Табаки, останься! – Рыжая поправляет съехавшую с плеча нежно-голубую рубашку, украшенную вышитой на грудном кармане геральдической лилией. Лорд курит, устроившись у нее на коленях, время от времени пуская дым кольцами ей в лицо. Рыжая морщится, фыркает носом, звонко смеется и легонько шлепает его по щеке. Тот наигранно хмурится, сильнее закутывается в уже насквозь пропахший дымом плед, удобнее устраивается, улыбается и затягивается снова. Со стороны это выглядит уютно и мило. Слишком уютно. - Нет, что вы, не смею обременять постояльцев своим присутствием!       Отвешиваю поклон, насколько это возможно, лихо разворачиваюсь и, насвистывая что-то непонятное и громыхая Мустангом, удаляюсь от нашей спальни.       Не поднимая головы.       По коридору шныряет разношерстный серодомный люд. Еду медленно, рассматривая всех и каждого по отдельности. Здесь все: и Крысы, и Псы, и неприметные Птицы, и вездесущие Логи. С введением Нового закона люди вокруг очень изменились: будто размякли и смешались с непонятным грязно-серым цветом штукатурки. Стали одинаковыми и тянутся вдоль стен и обшарпанных диванов нескончаемыми парными потоками. Меня воротит от этих гуляющих довольных парочек, стискиваю зубы и сильнее вцепляюсь в колеса; сворачиваю в безлюдную ветку коридора, останавливаюсь и закуриваю. Здесь темно и на удивление тихо, пахнет известкой и сыростью, вдоль стен свалены какие-то тряпки. Сзади доносится шум, гул, разговоры, откуда-то ревет магнитофон. Выуживаю из-за уха сигарету, чиркаю спичками. Раз, два, три. Пальцы дрожат и не хотят слушаться, дрожащий огонек то вспыхивает, то снова гаснет. Наконец первые струйки дыма устремляются в испещренный трещинами потолок. Вдох-выдох, затяжка. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Затягиваюсь так, что начинает жечь в горле. Роняю сигарету, она неслышно падает на пол и истекает последними белесыми полосами. Давлюсь дымом и внезапно подступившими слезами. Неслышно хнычу, сидя последи пустого темного коридора.       Все началось зимой. Джонатан, то есть Рыжая, заинтересовала нашего взбалмошного дракона с самых первых мгновений. Он с интересом слушал истории «чумных дохляков» - про подарки, про чайку, про главную загадку нашего детства. Но с гораздо большим интересом он изучал Рыжую: ее забавные кудряшки, огромные черные глаза, чуть проступившие на носу веснушки, потрескавшиеся от мороза губы; он слушал ее заливистый смех, подал ей непочатую пачку сигарет и поделился своей зажигалкой. Предложил ей свой свитер, к которому никогда никому не давал прикасаться. Даже мне.       С того снежного вечера уже пролетело немало вечеров. Лорд, обычно угрюмый, будто расцветал при появлении этой девушки. Сначала она была похожа на щенка: растрепанная, иногда чумазая, таскающаяся в немного продранных шортах и ярко-красном свитере, явно с чужого плеча. Она была похожа на огонек свечи – неугомонный, неспокойный, жгучий и слишком яркий для полутьмы вечера. Постепенно она чуть ли не прописалась в Четвертой: оставалась ночевать, пользовалась нашим душем и находила все больше общих тем для разговоров. Лорд сначала робко пытался заговорить с ней, но после осмелел и просто не оставлял ее в покое. Караулил около дверей, таскался хвостом и медовым голоском зазывал к нам под тем или иным предлогом. Это начинало подбешивать всех, даже Слепого, который недовольно дергал плечами, когда она, солнечная и шебутная, вплывала в комнату.       Я закапывался в одеяла и даже не высовывал носа. Я научился засыпать при свете, строить огромные гнезда и не замечать жара, который испускал Лорд при виде рыжей посетительницы. Вскоре оба они осмелели и ворковали уже прилюдно. Лорд, как и любой уважающий себя дракон, ревновал своё «золото» ко всему, что движется. Сверлил глазами каждого, кто смотрел на нее, когда та мелькала голыми ляжками. Чуть ли не мурчал от удовольствия, когда она присаживалась рядом и начинала вспоминать что-то из лихого детства. Ему было интересно все, что она говорит. Ему была интересна она. Не я.       Я написал уйму песен, а исполнил еще больше. Я выдумал три новых рецепта настойки. Я прятал его рубашки, чтобы они не доставались рыжей бестии, а она все равно находила их. В карты все играли только с ней, не начинали кон, «пока не явятся все» (так заявлял Лорд и вновь ехал караулить ее в коридор), а после превращали игру в невесть что с обсуждением женского корпуса и их новостей.       А однажды произошло то, что я не могу забыть до сих пор. Рыжая уснула на самой середине кровати, по-кошачьи вытянувшись и уткнувшись щекой в скомканное одеяло. Я соорудил гнездо почти на краю и погрузился в сладкую и тягучую дрёму. Лорд, пахнущий каким-то неизвестным мне дымом, вернулся поздно, когда луна уже смотрела в пыльное окно, заполз на кровать и сразу же отрубился. Проснувшись от возни рядом, я заметил перед собой его золотой затылок и выступающие бугорки позвонков. Стараясь двигаться как можно тише, я подполз чуть ближе и перекинул руку через его плечо, уткнувшись носом в шею и нежно прикоснувшись губами с фарфоровой коже. Но Лорд, обожаемый мной Лорд, нежный цветок белой лилии, вдруг утробно зарычал. Спустя долю секунды я получил острым локтём под ребро, взвыл от боли и свалился с кровати. Оторопев от боли, обиды и непонимания, я кое-как вскарабкался на Мустанга и покатил прочь, хлопнув дверью. Тогда я в первый раз наткнулся на это место – тихий закуток, куда не сможет проникнуть ни один посторонний, если не знает дороги.       «Он пнул меня. Пнул, как последнюю шавку!» - Думал я тогда, до крови сцарапывая ногти о шершавую стену. Серьги клацали, звенели и громко звякали, но я уже не разбирал, металлический ли это гул или гудит в ушах от внезапно накатившей головной боли.       С той ночи я отстал от Лорда. Не пытался заговорить с ним, не притрагивался к нему, не смел даже посмотреть на его лучащуюся радостью физиономию. Я уезжал кататься по Дому и проводил часы в пыльных коридорах, рисуя что-то на стенах или просто скитаясь туда-сюда, лишь бы никого не видеть и не быть увиденным. Пропускал завтрак, обед и ужин. Не горланил по вечерам, действуя на нервы всем вокруг. Первое время наблюдал иногда за Русалкой, прекрасной юркой нимфой с роскошными волосами. Сплел ей двое бус и как-то раз даже отдал одну очень ценную бусину, большую и деревянную. Она мастерски нанизала ее на кофейно-молочную прядь и покрутилась перед коридорным зеркалом, будто примеряя новый элемент образа. Я проводил с ней много времени, пока девушка не скрылась от меня за стальными граблями Сфинкса. Я очень долго не мог понять, как эти двое совершенно разных людей так хорошо ладят вместе. Заметив однажды край тесёмки Сфинксова амулета, болтающийся из русалочьего кармана я, конечно, все сразу понял, но нашему мудрому коту ничего об этом говорить не стал: не мне рушить их счастье. Встречи стали сходить на «нет», и я снова оставался один все чаще. Даже Лэри таскал за собой свою скромницу-Спицу, краснея и бледнея при каждом ее тихом слове.       «… Но один лишь Шакал не растет, и не женится он никогда! Проводит друзей, одного за другим, и тихо уйдет в никуда!» - Вырвалось у меня как-то раз. Рыжая, прижав к груди мою вихрастую голову, успокаивающе шепчет что-то в макушку. Я принюхиваюсь, наслаждаясь запахом девушки, одновременно понимая, что вдыхаю яд, разрушивший весь мой маленький мир-на-двоих, испепеливший его своим ярким огнем. «Да не утешайте вы его, а то он никогда не успокоится», - бурчит Лорд, недовольно скривив губы. Я вижу, что он готов сжечь меня за то, что я настолько приблизился к тому, что стало его. Почему она, почему?! Джонатан, подаривший таинственное детство, сейчас, сам того не осознавая, наверное, разрушал мою цветущую юность.       Я не был обижен на Рыжую, нет. Я помню, с каким восхищением глядел тогда на нее, ввалившуюся в теплую спальню в заснеженной синей куртке, как ждал, что она придет еще раз, и еще, и еще. Я не знал, что она заберет самое дорогое, что есть у меня. Я бы отдал все жилетки, все пуговицы, серьги и тайны, только бы получить назад свое гордое сокровище. Но этого, вероятно, уже никогда не случится.

***

      Шум за моей спиной постепенно стихал. Наверное, обыватели коридора отправились на ужин, так и не заметив моих стенаний в темном пыльном коридорном переулке. Тем и лучше. За дверью четвертой царила абсолютная тишина, будто вымерли все живые существа в радиусе многих метров. Я потянулся к ручке, но дверь отворилась сама, чуть не заехав мне по лбу. Постукивая костылями и гордо подняв голову, оттуда вышел Лорд, поддерживаемый своей вечной спутницей. Я сдал назад, пропуская их, а после вкатился внутрь, хлопнув дверью.       В предбаннике из ванной навстречу мне выскользнул Македонский со шваброй, шаркнул ей по полу и снова куда-то исчез. Он, будто дух-хранитель нашей комнаты, не покидает ее, невидим и неслышим, всегда находится рядом и появляется, если его позвать. Он усиленно начал тереть мокрой тряпкой порог, когда я проехал, и на мгновение из-под челки будто сверкнули его глаза. Глубокие, драконьи, которые он так старался спрятать. Они сияли тёплым чайно-крапчатым янтарем, не то, что у Лорда: то была холодная и неприступная синеватая сталь.       Доехав до кровати, я влез не нее, упал лицом в подушку и сразу же впал в небытие. Глаза я открыл от легкого дуновения ветра, щекочущего мой нос. Ярко светило солнце, а по лазурному небу быстро бежали белые ватные шары облаков. Нюх улавливал запахи цветов, уши – далекое жужжание насекомых и журчание реки. Я поднялся с мягкой травы, встряхнул крылья и навострил уши: где-то совсем недалеко слышалось хлопанье крыльев. Огромных перепончатых крыльев. Я знал, куда мне нудно бежать. Стебли вьюна оплетают лапы, цепляются за шерсть, ложатся сетью; над головой смыкаются кроны деревьев, сквозь них пробивается солнце, а я все несусь и несусь вперед. Вот-вот, уже совсем скоро, почти всё! Деревья расступаются, передо мной река с широким песчаным берегом. У самой кромки воды лежит Он. Великий, гордый, непреклонный, Белый дракон. Чешуя играет в солнечных лучах отблесками серебра, на лазурных глазах – белые блики. Он молчалив, и, кажется, спит. Перехожу на шаг, принюхиваясь, подступаю ближе. Неужели я наконец-то снова увижу Его? Всю его драконью душу, нараспашку, без ослабшей оболочки? Я так хочу залезть под широкое кожаное крыло и, поскуливая, уснуть там!..       Перед моими глазами Дракон взмывает в небеса. Белый, огромный, он поднимается к самым облакам и камнем падает вниз. Извивается, шелестя крыльями, носится туда-сюда над рекой, касаясь лапами воды. Восторженно наблюдаю за ним. Его полёт, ровный и чистый, завораживает. Несмело дергаю лопатками и, расправив блестящие пластинки, неуверенно взлетаю. Меня шатает из стороны в сторону встречный ветер, сносит к самой воде, но я пытаюсь угнаться за Ним. Дракон, описавший несколько кругов над самой моей головой, будто не замечая меня, взмывает все выше и выше, и вот уже хлопанье его крыльев доносится откуда-то издалека, почти с самых облаков, а сам он – лишь маленькая белая точка. Справляюсь с ветром, ловлю свое отражение в речной ряби и снова устремляюсь за гордым ящером. Теряю его из вида и мечусь в панике над берегом. Наконец, снова вижу стремительно увеличивающийся белый объект и со всех сил спешу к нему.       Внезапно замечаю, что вокруг его головы вьется что-то грязно-белое, маленькое и совсем неприметное. От изумления замираю на месте: дракон, пройдя на бреющем над самой кромкой воды, хлопая крыльями, садится на песок. Описывая восьмерки, круги и прочие фигуры пилотажа, вокруг него из стороны в сторону мечется маленькая чайка. Над берегом нависает чаячий крик, ему вторит протяжный драконий рёв, и они оба взмывают в небо.       Ветер сносит меня и швыряет в землю. Песок обжигает, резко начинает ныть ушибленное ребро. Кажется, из моих шакальих глаз текут слезы. Наверное, песок попал. Поднимаюсь на ноги и, отвернувшись, ковыляю обратно к лесу, поджав хвост. Я здесь не нужен. Тело ломит все сильнее, предательски подкашиваются ноги, но я перехожу на трусцу, а после и на бег. Не разбирая дороги, миную лес и попадаю на пустырь с иссохшими ёлками и соснами. Узловатые корни выпирают из земли, перепрыгиваю их из последних сил, иногда пытаясь ненадолго взлететь. От жесткой посадки крылья обвисли, в лопатках саднит, а сил остается все меньше. Не замечаю очередную корягу и перелетаю через нее, запутавшись в собственных лапах. Истошно визжу, скулю и кусаю сухую землю. Сил на то, чтобы подняться и уйти с этого мертвого места, просто не остается. Тело цепенеет и ноет, а разноцветные пластинки крыльев подрагивают, будто в судороге. Слышу над головой до боли знакомое хлопанье крыльев и уже готовлюсь, что пыльный воздух разрежет заливистый чаячий смех. Но шум вокруг стихает, а ко мне приближаются тихие шаги. Некто неосязаемый склонился надо мной, положив костлявую руку на голову. Мне сразу будто стало легче – боль отступила. Некто присел рядом, громыхая костяными крыльями и роняя на сухую землю окровавленные белые перья. Неужели…? Я сжался в комок и чуть заскулил. - Все хорошо, Табаки, - Македонский взял мою голову в свои худые ладони и заглянул мне в глаза. Там, в его крапчатых омутах, будто светящихся на обтянутом кожей черепе, я увидел разрастающееся алое пламя. Оно грело меня изнутри, и не было, наверное, чувства прекраснее, тем тепло, наполнившее все мое изувеченное тело. - Табаки… Табаки… Табаки!       Я разлепил веки. Пыль, смог и сухие деревья исчезли. Потолок в спичечных ожогах, изрисованные стены, грязные окна. Я снова находился в Четвертой. Полководец влажными пальцами держал мою голову, положив ее на свои колени. Я вдохнул, выдохнул, моргнул и перевел взгляд на его лицо. - Мак, ты плачешь?       Он промолчал. Я перевернулся на живот, но тут же скривился от адской боль во всем теле. Македонский подал мне жестяную кружку с прохладной водой. Я пил жадно, думая, что никогда не замечал, какой вкусной может быть обычная вода. Он взял у меня наполовину опустевшую кружку, и только тогда я разглядел капельки запекшейся крови на его руках. - Мак, тебе больно? – Я переплел его пальцы со своими, не давая им вновь скрыться в потертых серых рукавах. Его руки были испещрены шрамами, уже затянувшимися и совсем новыми, некоторые царапины даже еще кровоточили. - Нет, пустяки, все хорошо. Главное, что ты вернулся. - Не пустяки!       Моментально сев, я отобрал у него остатки воды и, намочив край полотенца, прикрывающего мой лоб, нежно обтер эти многострадальные руки, изъеденные хлоркой и пропахшие полиролями для паркета и кафеля. Он вздрогнул и попытался вновь спрятать их, но я крепче схватил его за запястья. По белой вафельной тряпке расползались красные пятна. - Вот и всё, - изрек я, когда закончил спасительное для него омовение. Бледные, покрытые россыпью рыжеватых точек пальцы благодарно, но робко оплелись вокруг моих. – Сфинкс убьет тебя за чудеса. Не попадайся ему в ближайшее время, он учует. - Спасибо, - только и ответил он. - Тебе спасибо, Македонский, - ответил я и опустился обратно, не выпуская его рук. Легко провел кончиками пальцев по своей щеке, притронулся к ним губами и провалился в сон.