Повесть о луне и обезьяне

Ренджи рвало. Склонившись над ведром, которое притащил заботливый Юмичика — хотя заботился он скорее о чистоте пола в казарме одиннадцатого отряда, чем о Ренджи, — он выблевывал все, что съел и выпил за последние четыре часа. В основном, конечно, то, что выпил. Ему еще в жизни не было так плохо. Наконец все вроде закончилось. Ренджи отвалился от ведра и сел прямо на пол; по телу все еще шли судороги, но рвотных позывов больше вроде не было. — Держи, — Юмичика сунул ему в руку платок. — Мелюзга, стоять! Окрик относился к молоденькому рядовому синигами, которому не повезло в этот момент пробегать мимо. Юмичика всучил ему ведро; пацана перекосило так, что Ренджи вяло подумал, что тот сам сейчас блеванет. — Теперь говори, — приказал Аясегава. Ренджи мотнул головой. — Дай попить. Вода вроде бы успокоила обезумевший желудок; во всяком случае, мерзкий вкус во рту прошел и больше не тошнило. — Итак, ты нажрался, — тоном инквизитора начал Юмичика. Ренджи вяло посмотрел на него снизу вверх — Юмичика стоял над ним как заправский следователь, только накладные павлиньи ресницы несколько снижали впечатление. — Я нажрался. Ты против? — Нет, мне просто интересно, почему. Видишь ли, если ты собираешься продолжать в том же, боюсь, тебе придется перенести очистительные маневры куда-нибудь в другое место. Кенпачи-тайчо вряд ли будет счастлив, что у него в казармах блюет лейтенант шестого отряда. — Знаешь, Юми-тян, — Ренджи лег ничком, прижимаясь лбом к холодному деревянному полу, — я думал, что большей суки, чем ты, мне в этом мире не найти… — Ну, спасибо! — возмутился Юмичика, но Ренджи его как будто и не услышал. — …но я был очень не прав… — он уткнулся головой в ладони, и голос зазвучал глухо. — Меня от него тошнит… — Опять?! — ужаснулся Юмичика. — Какого черта я ведро отослал? — Да не от саке, ты, придурок! От Кучики-тайчо! — Ренджи просто выплюнул это имя, как ядовитую слюну. Юмичика присел рядом с приятелем и на всякий случай положил ему руку на голову. Он совершенно не знал, что тут можно сказать или сделать. Единственное, чем он мог помочь другу — дать ему. Это Юмичику не смущало — он просто не был уверен, что поможет… Юмичика умер очень неприятной смертью — когда ему двенадцать лет, соседские мальчишки собрались и избили его. Им не нравились его девчачьи замашки, о чем они часто говорили Юмичике — но что поделаешь, он вел себя как умел. Иногда ему казалось, что он — девочка. Он не видел в этом большой проблемы, пока не оказался прижат спиной к стене в полукольце сжатых кулаков и злых мальчишеских лиц. Драться Юмичика не умел, он даже защищаться не попытался — но скорчиться под градом ударов, защищая голову и лицо, или бежать, он тоже не мог. Так и стоял, пока не ударили по коленям, и тогда он уже не смог стоять. Потом его нашли взрослые, отвезли в больницу, заставили носить корсет, потому что были сломаны ребра. Потом у него начала болеть голова. Потом — прошло несколько месяцев — он умер. Ничто не держало его в месте, где люди не ценили красоту — и он ушел. В Руконгаи тоже было непросто, но там никто не бил Юмичику — если он не брал чужого, конечно, или если брал, но его не ловили. А он брал, потому что очень хотел есть. Позже он узнал, что голод в Обществе Душ испытывают только те, кто обладает мощной духовной силой, те, кто способен стать синигами. Но к тому времени эта информация уже не была актуальной — Аясегава Юмичика уже стал студентом Академии синигами. Он по-прежнему не испытывал страха и иногда считал себя женщиной. Он научился побеждать тех, кто был сильнее его — потому что его меч был таким же, как он сам — хитрым, безобидным на вид и опасным в своей истинной форме. И друзей Юмичика выбирал особо — всякий глядящий со стороны решил бы, что тут вообще нет никакой логики. Но тем не менее это сборище самых разных и странных личностей имело несколько общих свойств — они ничего не боялись, не терпели никакой боли и никому и никогда не делали больно сами. Именно поэтому он и оказался в одиннадцатом отряде. И не собирался никуда уходить, даже если бы ему пришлось навсегда остаться простым офицером. Короче, глядя на валяющегося на полу Абарай Ренджи, Юмичика чувствовал себя жестоко обманутым. — Так ты поэтому мне тут все заблевал? — осторожно спросил он. — Эмм…, а мне казалось, что у вас все в шоколаде… — Слушай меня, — Ренджи говорил скорее своим рукам, чем Юмичике, — вот если бы ты провел с человеком шикарную ночь… может, даже не одну, а потом узнал, что он — маньяк, который… ну, неважно, что, просто делает совершенно жуткие вещи… как бы реагировал? — Какие жуткие вещи? — уточнил практичный Юмичика. — Типа насилует маленьких девочек, убивает их, а потом ест? Ренджи приподнялся и искоса, из-под волос посмотрел на приятеля. — Ну, типа того… — Я бы его убил, — пожал плечами Юмичика. — Хотя нет, сначала бы меня стошнило. Ренджи кивнул и снова улегся, как бы говоря — вот это я и имел в виду. — Подожди, что, Кучики-тайчо делает что-то подобное? — Он скорее своим шарфом удавится, чем сделает что-то подобное, — ядовито прошипел Ренджи. — Но… я доверял ему, я… думал, что он никогда не позволит ничему плохому случиться с его близкими людьми… Окончание повисло в воздухе, но Юмичика в нем и не нуждался — историю с Рукией Кучики знали все в Сейрейтее. — Может, он просто вид делает? — предположил Юмичика. — Ну, типа, я весь такой крутой, законы прежде всего, а потом — бац! — и придумает, как ее вытащить? — Я ей сказал, — прошептал Ренджи, — дурочка, Кучики-тайчо ни за что не даст своей сестренке умереть прямо на его глазах. Знаешь, что она мне ответила? Она сказал — нет, он сам меня убьет. Черт, я думал… она просто обижена на него из-за того парня… А он пришел и сказал: «Преступник первого класса Рукия Кучики будет помещена в камеру смертников и через двадцать пять дней казнена на Двойном Терминусе. Это — окончательное решение Общества Душ». А потом посмотрел на нее и добавил: «Сейчас мы с тобой говорим в последний раз. В следующий раз мы с тобой встретимся только на эшафоте». Он замолчал. Юмичика тоже молчал, не зная, что сказать. — Я думал, он лучше всех людей. Такой, каким мне никогда не стать, как бы я не стремился… Я… не уверен, что это не так. Может, он и прав. Но это значит… что она умрет. И я ничего не смогу сделать… И… я больше не могу говорить с ним. Смотрю только издали… и по-прежнему хочу… его… А он убийца… — Что у тебя с голосом? — тихо спросил Юмичика. — Ничего, — мотнул растрепанным хвостом Ренджи. — Ты же не… ну… не… плачешь? — Я не умею… — Ренджи повернул голову на бок, ложась на пол щекой. Глаза у него и правда были сухие, и все же… Юмичика вздохнул, слегка раздраженно провел рукой по волосам. — Послушай меня. Капитан Кучики… он правда не такой, как мы. У него больше обязательств, он между ними как между мельничными жерновами. Понимаешь, он должен себя так вести, иначе все его мироздание рухнет к чертям. Он… наверняка он что-нибудь сделает. Просто он не скажет об этом никому, даже тебе, потому что любое слово может быть услышано и донесено кому не надо. Я думаю, что все будет в порядке. А? Юмичика осторожно тронул Ренджи за плечо. В ответ послышалось недовольное бурчание, а потом — громкое сопение. — Вот сволочь… — пробормотал пятый офицер. — Я тут распинаюсь… Ренджи! — он потряс приятеля за плечо. — Ты не там спишь! Однако лейтенант не отреагировал. Юмичика со вздохом поднялся. Нужно было идти искать Иккаку и тащить Ренджи в спальню, на кровать. Не валяться же ему посреди коридора… *** — Как ты думаешь, почему старший брат рождается первым?! Бьякуя вздрогнул и открыл глаза. Ему показалось, что кто-то выкрикнул ему эти слова прямо в ухо. Но в комнате было пусто. — Чтобы защищать тех, кто родится после него… — пробормотал Бьякуя. И эти слова ему тоже словно подсказали. Голосом, ужасно похожим на голос того смертного, что украл силу Рукии. Больше всего на свете Бьякуе хотелось свалить все происходящее на этого тупого парня. Но увы — глава дома Кучики не умел валить с больной головы на здоровую. Приходилось признать — Рукия будет казнена только по его, Кучики Бьякуи, вине. Показательный процесс. Он образцовый синигами, пример для подражания. Никаких личных мотивов. Бьякуя перевернулся, уткнулся носом в подушку. Нет, ему больше не уснуть… Он встал, накинул домашнее кимоно и, взяв свечу, подошел к алтарю. Хисана смотрела на него с рукописного портрета глазами Рукии. Садясь на колени и складывая руки для молитвы, Бьякуя уже понимал, что не найдет у нее успокоения. Теперь он вечно, глядя на этот портрет, будет видеть за лицом жены огромные, темные от страха и обиды глаза той, которую он сам назвал своей младшей сестрой. Кучики Бьякуя был синигами так долго, что, если бы его кто-то спросил, он не смог бы даже вспомнить имя, которое носил, будучи смертным. Но одно он помнил четко — свою смерть. Он помнил, что умер от собственных рук, совершив ритуальное самоубийство. Синигами тоже смертны, думал Бьякуя. Их может уничтожить более сильный противник… или орудие казни, подобное Сокиоку. Одного только синигами сделать не способны — покончить с собой. А как еще он мог распутать узел, намертво заплетенный в его душе? В шахматах это называлось «вилка». Любое решение приводит к потере, любое решение ошибочно. Любое слово — к предательству. Любой шаг — к смерти. Внезапно Бьякуя вспомнил, как лежал на земле и силился подняться несчастный смертный, так некстати оказавшийся рядом с Рукией. Как он смотрел на его сестру — с тоской и отчаянной решимостью. Странно… он напоминал Бьякуе кого-то… Он закрыл глаза, силясь вспомнить. А когда открыл — рядом сидела она. Ее белое платье слегка шелестело, словно шевелимое ветром, с нежно-розовых волос непрерывным дождем слетали легкие лепестки. Лишь глаза — серо-стальные, пристальные — не вязались с общим нежным обликом. — Сенбондзакура… — тихо произнес Бьякуя. Как давно он… не видел воплощение своего духовного меча. Она чуть вздохнула и посмотрела на него с печалью. Ее звонкий голос зазвучал в голове Бьякуи: я помогу тебе, если ты в самом деле решишь умереть. Твоя кровь самая вкусная… Но ты хотя бы попробуй проснуться! — Тайчо! Хлесткий удар по щеке выдернул Бьякую из забытья — он заморгал, удивленно глядя на склонившегося над ним Ренджи. Щеку саднило — тяжелая рука была у его лейтенанта. Еще у Ренджи было почему-то невероятно белое лицо. Бьякуя хотел спросить, в чем дело — но не смог, оказалось, что горло страшно пересохло и вместо слов получился хрип. — Что с тобой? Тебе плохо? У тебя кровь носом идет! — Воды… — прошептал Бьякуя. Его тут же бережно уложили на футон, и через минуту Ренджи уже подносил к губам капитана стакан с водой. К счастью, цвет лица лейтенанта к тому времени уже стал нормальным, а то черные рисунки на бровях странно смотрелись на мертвенно-бледной коже. — Что случилось? — спросил Бьякуя, наконец обретя голос. — Всех капитанов собирают на экстренное совещание, — ответил Ренджи. — В такую рань? Ренджи высоко задрал брови. — Уже почти полдень. Я вас полчаса уже бужу, — получив в ответ недоверчивый взгляд Бьякуи, Ренджи заговорил быстрее: — Я пришел, а вы лежали прямо на полу. И кровь носом. И не приходили в себя. Ну, я и… — он смущенно потер собственную щеку. — Надеюсь, синяка не останется… Бьякуя окинул его внимательным взглядом и поднялся на ноги. — Спасибо, Ренджи. Можешь идти. — Нас тоже собирают на совещание, — неизвестно зачем сообщил Ренджи. — Тогда надень шеврон, — ответил на это Бьякуя. — Пора бы уже привыкать к нему. Когда Ренджи ушел, Бьякуя подошел к умывальнику и посмотрел на свое отражение в зеркале. Мда… Лицо как мел, пятна крови, на левой щеке — багровое пятно. Санбонсакура никогда еще не уходила, не попробовав его крови. Бьякуя занялся срочным приведением себя в порядок. *** Бьякуя смотрел в лицо своего лейтенанта — в первый раз после того, как они расстались в памятное утро беседы с Санбонсакурой. Ренджи был без сознания, но даже в этом состоянии он не был спокоен — хмурились разрисованные брови, под закрытыми веками быстро двигались глаза, металась растрепанная голова. Бьякуя уже знал, что ему нравится смотреть на своего лейтенанта — спит ли тот или бодрствует… — Поместить его в камеру. — Но… — девчонка Айзена, Хинамори, смотрела на него огромными, неверящими глазами. — Абарай-кун сразился с риокой в одиночку! — Я не потерплю оправданий! — отрезал Бьякуя. — Поражение — это непозволительная роскошь в такой битве. Мне не нужны идиоты, которые этого не понимают. Смотреть противно! Немедленно унесите его. Девчонка сжала кулаки, словно готовясь кинуться на него. — Пожалуйста, подождите! Вы говорите, что Абарай-кун… Он посмотрел на нее — искоса, холодно — и тогда лейтенант третьего отряда, Кира, вытянул руку, преграждая девчонке путь. — Приношу свои извинения, — он низко поклонился Бьякуе. Хинамори сморгнула слезы и тоже склонилась в поклоне. — Приношу свои извинения… Ну что ж, одно дело было сделано. По крайней мере, этот идиот хотя бы не сможет больше делать глупостей. Но что же за сила у этого риоки, если с ним не справился синигами уровня лейтенанта? Конечно, лейтенант лейтенанту рознь, но Бьякуя с полным на то основанием гордился своим фукутайчо. Сила риоки словно росла от схватки к схватке, и чем выше был уровень его противника, тем выше поднимался он сам. Интересно, что будет, когда он столкнется с капитаном? — Бьякуя-сама… Кучики замер, чувствуя, как внутри все закипает. Чуть повернул голову, покосившись на окликнувшего. — А почему вы здесь? — расплылся в ухмылке Ичимару. — У нас же совещание… — А вы? — коротко спросил Бьякуя. — Ну, я известный нарушитель, — показалось Бьякуе, или голос Гина и правда прозвучал чуть кокетливо? — Вот думаю, может, пойти помочь риоке? Спасем вашу сестру… вас это порадует? Ну скажите, что порадует, Бьякуя-сама! — он подмигнул. — Странно, что вы сами до сих пор об этом не подумали. Такой отличный шанс все устроить в лучшем виде… В ответ Бьякуя отвернулся от Ичимару и пошел прочь. — Я так понимаю, что это «нет», — услышал он за спиной голос этой змеюки. — Зря, Кучики-тайчо! Я два раза не предлагаю!.. Бьякуя ускорил шаг — еще мгновение, и он развернулся бы, чтобы убить Гина. *** Когда Бьякуе доложили, что Ренджи сбежал — наверное, именно тогда он впервые заподозрил, что тот сражался с риокой вовсе не за тем, чтобы остановить его. Кажется, у риоки появился новый сторонник. А в Сейрейтее назревал раскол. Айзен убит. Его лейтенант Момо Хинамори обвиняет в убийстве Ичимару Гина; пыталась убить его, в результате чего скрестила мечи со своим лучшим другом Изуру Кирой. Оба попадают в тюрьму и оба же бегут. Капитан Хицугая открыто называет Ичимару убийцей. Кучики Бьякуя не хочет ни в чем этом участвовать. Маленькая Кучики Рукия, неужели это ты принесла раздор в Сейрейтей? Моя вина. Я привел тебя. Но кто, во имя всего святого, мог убить капитана Айзена? Даже сам Бьякуя не рискнул бы вступить с ним в битву. На ум приходили только главнокомандующий Ямамото, Йоруичи… ну, и риока. Просто потому, что от него всего можно было ожидать. Три дня, сказала кошка. Она дала ему три дня, хвастливо заявив, что после этого риока сможет его одолеть. Еще несколько дней назад Бьякуя бы… нет, не рассмеялся бы, конечно, но ни на секунду не поверил этим словам. Однако теперь, после всего, что сотворил риока, Бьякуя был склонен верить во все, что угодно. Теперь это была его битва. И к ней следовало готовиться. Острое лезвие Санбонсакуры легко рассекло кожу ладони. Бьякуя взял меч за рукоять и поднял его лезвием вниз прямо перед собой, словно готовясь сотворить бан-кай. Лезвие зависло в воздухе. Санбонсакура сидела напротив него, грустная и красивая, без единого пятнышка на белом платье — кровь никогда не оставляла на ней следов. — Поговори со мной, Санбонсакура, — попросил Бьякуя. Серо-стальной взгляд встретил темно-фиолетовый; нежные губы приоткрылись, и она начала говорить. Холодное дуновение взъерошило свободные от кенсейкана волосы Бьякуи; нет, не ветер — ощущение приближающейся силы. В первое мгновение Кучики показалось, что это риока — ощущение было похоже на то, что он испытал в Белой башне, когда столкнулся с самонадеянным мальчишкой во второй раз. Но секунду спустя Бьякуя понял, что ошибся, и это поразило его самого — потому что приближающаяся сила принадлежала Ренджи. Только увеличенная, резко и намного. Пьянящее ощущение; Бьякуя вдохнул его терпкий аромат и поднялся на ноги. У него еще было немного времени, чтобы закрепить на голове кенсейкан. *** — Не с того момента, как я стал лейтенантом… Ренджи много раз мечтал об этом поединке. Много… до того, как узнал, что хочет от своего капитана вовсе не противостояния… Он думал, что будет счастлив. Он думал, что битва — та же любовь… — …А еще до того, как я вступил в 13 отрядов, я мечтал превзойти лишь… Он выдержал паузу, глядя глаза Бьякуи. И закончил: — Вас, Кучики-тайчо! И никого другого. Он помедлил еще несколько мгновений, наслаждаясь выражением шока на лице Бьякуи, прежде чем произнести то самое слово — и увидеть, как распахнутся эти прекрасные глаза. — Бан-кай! — Сукин сын… — кажется, в голосе Бьякуи действительно прозвучало восхищение. — Когда ты успел достичь Бан-кай? — Неважно, — ответил Ренджи, растягивая губы в ухмылке. — Какая тебе разница, ты же не смотришь, на кого наступаешь, чтобы пройти. Я иду спасти Рукию! И если ты не пропустишь меня — я разрежу тебя на две части и пройду! — Ты даже не заставишь меня преклонить колено, — качнул головой Бьякуя. Удар огромного меча Ренджи заставил его метнуться в сторону. Ох уж эти размеры… Бьякуя позволил себе усмехнуться. Огромный меч никогда не будет достаточно быстрым или маневренным… — Цвети, Санбонсакура! Она, послушная, разлетелась на тысячу стальных лепестков, разорвав спайки меча Ренджи, метнулась к нему… и Бьякуя в первый раз за очень долгое время не уловил, что же произошло. Он вдруг оказался окружен вихрем обессиленных лепестков, а меч Ренджи спокойно возвращался к своему хозяину. — Все части лезвия соединены моей духовной силой, — спокойно произнес лейтенант. — А сейчас я специально разделил их и отбил все твои лезвия… Творил свой бан-кай специально под Санбонсакуру, хотел спросить Бьякуя, но не успел. Очередной удар настиг его; он прыгнул и, приземляясь, опустился на колено. — Ты преклонил колено передо мной? — тихо спросил Ренджи. Краска метнулась в лицо Бьякуе; он взлетел на ноги. Достаточно! Я достаточно щадил тебя! Напьешься крови моего врага… и крови моего сердца, Санбонсакура Кагейоши! — Не вздумай забывать о том, что у меня тоже есть Бан-кай! Ренджи распахнул глаза, и Бьякуя с удивлением понял, что он действительно об этом забыл! Неужели он и в самом деле собирался победить? Совсем как… Смертный мальчишка, риока, бросившийся в битву с двумя синигами. Вот оно. Вот это сходство… Почему вы так уверены, что можете одолеть меня?! Почему вы так отчаянно уверены? Может ли это быть потому… — Обезьяна, тянущаяся к луне, видит не более, чем ее отражение в воде. Она пытается поймать ее, но в конце концов тонет в темной воде. Твои когти не достанут меня еще целую вечность… В его ли голосе звучит такая грусть? Бьякуя смотрел на стоящего перед ним на коленях человека и чувствовал, как внутри, где-то слева, в груди, наливается болью. Еще никогда он не видел Ренджи таким красивым. Еще никогда он не видел ничего более прекрасного. — Ты и сейчас готов повторять этот бред про Рукию? — совсем безнадежно спросил Бьякуя. Хриплое дыхание было ему ответом. Но потом сквозь хрип прорвались слова: — Я клянусь… Я спасу ее, несмотря ни на что. Бьякуя моргнул. Да что же упорство!.. — Ты поклялся… кому? Ренджи поднял голову, и Бьякуя увидел усмешку на его лице: — Никому. Просто своей… душе! Он ударил — отчаянно, и — Бьякуя знал это точно — даже не из последних сил. У него попросту не могло быть никаких сил. Он не мог одолеть Бьякую. К сожалению. К сожалению… Осколок меча рассек щеку. Бьякуя сделал шаг назад — и неподвижное тело рухнуло к его ногам. *** На распахнутой ладони — несколько бело-розовых лепестков. Хисанины темные глаза смотрят с разочарованием и укором. Лицо Ренджи залито кровью. Худая шея Рукии в ожерелье ошейника, который сжимает безжалостная рука. Не успеть… Он быстр, как только можно быть, он быстрее мысли, но когда белое лезвие меча вонзается в грудь его сестры, он все еще очень далеко — за сотни, сотни миль. Бьякуя открыл глаза. Темнота легла на них, как ватное одеяло — ни луны, ни звезд, ни намека на рассвет. Час быка. Ему никогда не успеть и никого не спасти. Так они и будут падать вокруг него, как лепестки — Хисана, Ренджи, Рукия, Санбонсакура… Он только успел подумать, что вряд ли теперь уснет, как различил боковым зрением движение. Кто-то шевельнулся рядом с кроватью, рука коснулась лба. Неожиданным мягким жестом очертила контур лица. Бьякуя прикрыл глаза — просто чтобы насладиться этим ощущением. И уснул снова. Новый кошмар пришел немедленно. Он снова сражался с чудовищем в круге мечей, но во сне лезвия Сенбонсакуры походили на жадные оскаленные зубы. А чудовище говорило с ним голосом Ичиго Куросаки: — Ты зовешь меня пустым, Кучики Бьякуя? А кто же тогда ты? Ты же сам сказал, что у тебя не было эмоций с рождения! Где твое сердце, Кучики Бьякуя? И он указал мечом на грудь Бьякуи. Тот взглянул — в груди, прямо посередине, зияла дыра, расширяющаяся прямо на глазах. И он сделал единственное, что ему оставалось — поднял меч, разворачивая его острием к себе. Меча в руке не было — был влажный, алый, бешено трепещущий комок. Крик застыл в горле. — Так ты сам его вынул, — сказал пустой голосом Ренджи. — Больше бежать не получится… В этот момент Бьякуе стало так жутко, что он буквально выдрал себя из кошмара. Открыл глаза. За окном был белый день. В палате стояла тишина, лишь какой-то тихий шуршащий звук нарушал ее. Бьякуя сел в кровати и увидел Ренджи — тот держал в левой руке маленькую деревянную чурку, которую строгал ножом. Занятие это так увлекло лейтенанта, что он не заметил пробуждения капитана. — Ренджи… — негромко позвал Бьякуя. Тот вскинул голову — и уставился на Бьякую недоверчиво и насупившись. — Почему ты здесь? — Я ваш лейтенант, — ответил Ренджи, так же пристально глядя на капитана. — Удивляешься, почему я еще жив? — спросил Бьякуя. Получилось суховато. — Если бы вы погибли, мне было бы не на кого равняться, — совсем тихо ответил Ренджи. — Капитан… я… Бьякуя замер. Капитан, хотелось спросить ему, все еще капитан? А что же… Ни Бьякуе не удалось додумать, ни Ренджи — договорить. По палате будто пронесся ветер — в распахнутое окно ворвался риока. Нет. Ичиго Куросаки. Того, кто спас твою… Бьякуя с изумление понял, что Ичиго спас его не более и не менее, чем душу. Такого человека надо звать по имени. Даже мысленно. Эти двое меж тем орали друг на друга так самозабвенно, как будто всю жизнь только этим и занимались. Словно были родными братьями. Близнецами. Обоим должен, с неожиданной тоской подумал Бьякуя. — Оʼкей, я понял, ее здесь нет, — говорил Ичиго, сползая с подоконника. — Ну, тогда до встречи. Бьякуя, Ренджи… И унесся прочь. Бьякуя ошарашено моргнул. — С чего он взял, что может звать меня по имени?! — А он хамло, — с удовольствием произнес Ренджи. — Хотите, я ему морду набью? — Нет, — ответил Бьякуя. — Ты… что хотел сказать? — Я… — Ренджи повернулся спиной к нему и тяжело оперся руками о подоконник. — Я думал о том, что вы сказали, Кучики-тайчо… — Ты звал меня по имени, — очень тихо произнес Бьякуя, но Ренджи его расслышал. Красный хвост метнулся туда-сюда по лопаткам. — Нет, тайчо. Я понял, о чем вы говорили. Об обезьяне, тянущейся к луне. Я замахнулся на слишком недоступное, — он повернулся к Бьякуе — на лице отчаяние и решимость. — Я говорю не о том, что хотел превзойти вас… я… вы знаете, о чем я говорю. Я думал, мне трудно. Но я не знал и не хотел знать, как тяжело находиться так высоко и светить так ярко. Я посмел мешать вам. Я грязь под вашими ногами, — он опустил голову. Потом снова поднял глаза на Бьякую — и тот с удивлением увидел, что губы Ренджи раздвинула усмешка, совсем как так, что уже видел капитан шестого отряда на лице Куросаки Ичиго. Я одолею тебя, Кучики Бьякуя…- Но не думайте, что я отказываюсь. Когда-нибудь я все-таки превзойду вас… и приду к вам еще раз. Он вернулся на свой стул и снова принялся за деревяшку. Бьякуя смотрел в окно: там светило солнце — яркое, теплое. Для всех. Только он оставался в тени. Только ему не хватило солнца. Ни тепла в сердце. Ни света в глазах.