Завороженные

Лишь только отгремели финальные аплодисменты под аккомпанемент набившей оскомину импровизационной мелодии, как Антон круто развернулся на пятках и размашистым шагом двинулся за кулисы. Улыбка, фальшивая, как купюры в криминальных фильмах, преобразовалась в прямую линию. Смотреть в сторону Арса, уныло плетущегося где-то в хвосте, не хотелось, от слова совсем. А если еще больше вдаваться в детали — он довел Шаста до кипения, как чайник, забытый на плите. Руки методично сжимались в кулаки, и парню только усилием воли удавалось сдерживать себя. Имея мирный характер, Антон еще и мимоходом успевал удивляться, как это его нервы умудрился настолько взвинтить один единственный человек, толком даже ничего и не делая. Почти ничего. Перед глазами крутились немым фильмом кадры только что отыгранного шоу: Арс, всё время стоявший слишком близко, Арс, вытягивающий шею, чтобы встретиться с ним взглядом, Арс, без предупреждения притягивающий к себе и что-то с улыбкой шепчущий на ухо. Ему на ухо. Перед блестящими от восторга глазами фанаток, уже машинально, не глядя в экран, строчащих что-то в соц. сети. И эти постоянные руки у него на плече или на талии. Постоянные касания. Делал ли Попов так раньше? Антон уверен не был. Возможно, он не придавал этому особого значения, пока такое вот поведение не стало решающим, важным. Плёнка гнала дальше, вызволяя с поверхности еще не совсем забытые и чересчур очевидные влюбленные глаза, сконцентрированные не на диалоге, а на его губах. И он сам был хорош, не в силах оторваться, попадая в ловушку небесно-синих омутов. Как ему было перестать задыхаться от любви и желания, если Арсений вел себя, откровенно говоря, без тормозов — в общем-то, в своем репертуаре. Несмотря на его выразительно округленные глаза, подмигивания, поднятые брови, до Попова намеки доходили, как до утки, а Антон раздражался всё больше, подпитываемый вдобавок неудачными шутками или несложившейся рифмой рэпа. Наконец парень просто начал нарочно его сторониться, уклоняться и сбрасывать тянущиеся ладони, с каждым разом всё резче. Скоро и Арс стал ощущать покалывание рассыпавшегося ржавыми иглами напряжения, которое подтвердилось, когда после «Вечеринки» Антон сделал страшнющие глаза и злобно рыкнул в ухо «Хорош», прежде чем вернуться в кресло и сидеть там истуканом. Концерт подошел к концу, гримерка наполнилась шелестом пакетов и шорохом одежды. Брюнет, предчувствуя неладное, пытался найти взглядом Шаста, но тот будто нарочно его игнорировал, то низко опуская голову, то поворачивая корпус в противоположную сторону. Так и получилось, что вышли на улицу и уселись в машину они все вместе, но на деле — порознь. Антон мигом уставился в телефон, отрезая себя от внешнего мира, и лишь в виде исключения отзывался на реплики Поза. Впрочем, для остальных его поведение не казалось холодным или колючим. Серёжа, тоже утомившийся после выступления, следовал примеру Шаста и, забравшись на диван с ногами и полуоблокотившись на Арса, листал ленту. Попов стал мрачнеть и, исподлобья провожая проносившийся вдоль окон темный город, перебирал по кусочкам, что он успел сделать или сморозить. Судя по совершенно нейтральному поведению остальных импровизаторов, всё прошло не страннее обычного. А безразличное настроение Антона, тем не менее, вирусом передалось по воздуху, в машине разлился дёготь молчания и усталости. Все знали, что завтра — ранний вылет, и рисковать своим сном ради еще одной прогулки по нарвским достопримечательностям никто не хотел. За окном вспышками проносились уличные фонари и светофоры, создававшие атмосферу ожидания, атмосферу какой-то загадочной сказки, сюжет которой тебя приглашали узнать, но свет безрезультатно бился об стекла машины, не в силах проникнуть внутрь и чуть взбодрить эмоционально опустошенных юмористов. Только Стас смог не растратить тепла сегодняшнего вечера, живо общаясь с кем-то по телефону на переднем сидении, но слова доносились до Арсения как сквозь вату, теряя смысл по пути. Отчаянно хотелось поговорить с Антоном, спросить, что ж он, блять, такого сделал, что ему не угодил. Тут в голову пришла совершенно идиотская и даже инфантильная идея, в порыве души последовав которой Арс открыл ВК и начал осторожно, как сапер, продумывать текст сообщения. Недолго повисев над экраном, палец отдался на волю судьбы и ткнул «отправить», а спустя секунды две мобильник Шастуна коротко завибрировал. Поначалу выражение лица парня оставалось безучастным, но потом, как упрямый цветок сквозь асфальт, прорезалось удивление. Он посмотрел на Арсения с застывшим в глазах вопросом.

«Шаст, ты вот правда будешь на меня обижаться? сейчас?»

Антон задумался над этим утверждением. Да, именно утверждением, потому что такая постановка явно заявляла, что он, как какая-то баба, попросту хандрит.

«да не обижаюсь я»

И верно: он прислушался к внутренним ощущениям, констатируя всю глупость текущей ситуации. Ведь ругаться с Арсом он хотел меньше всего, верно? Тогда в чем причина? Антон, которого до сих пор раскаленным железом жёг стыд от концерта, попытался представить, как бы он себя чувствовал после такого, не поцелуй его вчера Попов. И ответ был: восторг. Чистый восторг и печаль, что следующий сеанс мифической близости с мужчиной состоится разве что на борту самолета, если достанутся соседние кресла.

«тогда чего дуришь?»

Антон закатил глаза, сдержанно выдыхая через нос, и неотрывно уставился на Арсения. Больше всего ему сейчас именно этого и хотелось, только желательно с переносом места на какой-то удобный диван или кровать. Необязательно интим — ему было бы достаточно просто безмолвно тонуть в этих глазах, улыбаться друг другу и покрываться приятными мурашками от немыслимой неги, а не вот этого вот всего. Как он ненавидел тупорылую агрессию, подкатывающую к горлу из-за того, что «все заметят и поймут», хотя Арс делал это уж явно не со зла, а в рамках совершенно противоположного чувства. Что это за ебнутый мир, если ты бесишься от проявления взаимной любви? По лицу его пробежала, наверное, целая палитра кислых эмоций, прежде чем пальцы набрали ответ.

«у меня пока не получается»

Чего не получается, Арсений так и не узнал, озадаченно и почти слепо таращась в экран, а затем на понурившегося блондина со сгорбленной спиной, который теперь намеренно смотрел в окно. Вывески магазинов, реклама, скверы и тротуары, а в душе остался шершавый след бездонной апатии. Порой, у проблемы не бывает простого, либо трудного выхода — есть только люди и их собственное отношение. Некоторые, как бы ни пытались, запутываются в клубке еще туже, усложняют всё мыслимое и немыслимое, и Антон, положа ладонь на сердце, в жизни бы не поверил, что окажется именно таким. Он, которого многие девушки обвиняли в беспечности. Какая ирония.

***

В отель ребята попали совсем поздно, имея в запасе время только на вечерние процедуры и сон. Трое воронежцев шли впереди отдельной группой, и вроде бы Антон даже посмеивался над каким-то захватывающим рассказом Стаса, который вещал в своей негромкой флегматичной манере, но при этом точно знал, как расставлять акценты и интонации для угоды любой публике. — Извините, Арсений Сергеевич? Арс, погруженный в собственные мысли и слежку искоса за Шастом, чуть не подпрыгнул на месте. На него со стойки администрации смотрела девушка — уже другая — и протягивала что-то на ладошке. — Вам приготовили номер, можете уже переселяться. Мужчина рассеянно подал руку, и к нему перекочевала матово-бежевая карта с номером 405. Пробормотав под нос формальные благодарности, он на негнущихся ногах продолжил шествие за группой, не зная, то ли радоваться, то ли напрягаться, что они с Антоном остались на одном этаже. Рядом, засунув руки в карманы, плелся Серёга, по лицу которого импровизатор никогда не мог понять, в хорошем друг настроении или плохом. Его же собственное душевное состояние Матвиенко напротив раскусывал, как орешки. — Чего грустим? — толкнул он Арсения локтем. — Расстраиваюсь, что хвостик твой поистрепался, — сокрушенно огрызнулся мужчина, не желая вступать в беседы. — А я-то думал — что один сегодня спать будешь, — пропел Сергей и тут же с хохотом сделал широкую дугу, уворачиваясь от пинка. — Иди в жопу, — сказал Арс, но губы тем не менее тронула улыбка. Всё же время от времени даже минимум поддержки от друзей, даже очень сомнительной и неоднозначной, может качнуть весы настроения в противоположную сторону. Как бы то ни было, мужчина все равно переставлял ноги с ощущением пятиклашки-хулигана, мама которого только что вернулась с собрания и уже снимала туфли у порога. Мир сузился до кабинки лифта, а ощущение времени — до следующих пяти минут. Будущее растворилось и потекло, словно на него, как на картину, плеснули водой. Он видел, что Шастун тоже нервничал. Его тонкие пальцы вырисовывали в воздухе замысловатый узор, перебирали невидимые струны, то и дело лезли в задний карман, где лежали сигареты, хотя перекур парни устраивали не так давно. Оба были в своеобразном вакууме, за прозрачной стеной друг от друга. Их компашка — два кружка на графике, пересекающихся в центре, а они — те самые незаштрихованные кусочки. Существовали вместе со всеми, но по отдельности друг от друга. Лифт мало-помалу пустел. На третьем вышли Дима со Стасом. А следующая остановка… Арсений уже примерно знал, что делать. Точнее — что НЕ делать. Не дать Шасту закрыться. Что-то Попову подсказывало: парень снова раздувал проблему на пустом месте, и если дать ему ночь на раздумья… нет, Арс аж поёжился, представив, что завтрашний день, дорога до аэропорта и перелет тоже будут наполнены до краев этим тягостным, оглушающим молчанием. Когда парни вышли из кабинки, Попов почти ожидал закрывающей день колкости от Матвиенко, но тот разочаровал, всего лишь пожелав спокойной ночи и устало откинув голову к стенке. Арс, вертя карточку, как игральную карту, несмело двинулся за Антоном, который даже не оглянулся, целенаправленно идя к себе в номер. Сердце петербуржца колотилось где-то в районе барабанных перепонок, пока он след в след не отставал от Шастуна. Без боя он сдаваться не собирался. — Тебе по-моему дали свой номер, — первым заговорил Антон, останавливаясь. — Да, а ты забыл, что вещи все мои у тебя лежат? — нагло вздернул подбородок Арс. Шаст вздохнул и открыл дверь, одним местом чуя, что вытолкать Попова будет очень сложно, если не невозможно. И предчувствие в самом деле не обмануло — мужчина с порога промаршировал к дивану и самодовольно плюхнулся на него, закинув ногу на ногу и обняв подушку. Антон так и остался стоять с распахнутой дверью, скрестив руки и прожигая его взглядом. — Арс… — Никуда я не уйду, хоть всю ночь там простой, — безапелляционно отрезал тот. — Блять… да мне… Мне одному просто надо побыть, Арс. — Я. Никуда. Не уйду. Шастун начинал терять терпение. Утихшие было кипящие воды снова забурлили. Как же хочется начистить эту самодовольную рожу! Неужели он не понимает, что мне нужно просто привести мысли в порядок?! — Так, выйди, пожалуйста. — Ты глухой, или как? — размеренным тоном переспросил Арсений, кожей ощущая звенящий гнев. — Может подеремся еще? — А-а-арс, — в голос просочились предупреждающие нотки. — Поставишь мне синяков там, где вчера целовал? — Сука… Арсений непроизвольно съёжился от последовавшего громкого стука, ожидая чего угодно, но Антон всего лишь с размаху пнул дверь, закрывая ее до щелчка, и… на подкашивающихся ногах соскользнул по стене на пол. — «Поставишь мне синяков там, где вчера целовал», — протянул он с хриплой издевкой. — Не перегибай с драматизмом, братан. — Шаст, вот что ты за человек такой? — вздохнул Арсений. — Видишь прекрасно, какая ситуация и какой у тебя единственный выход из нее. И все равно, как глупенький, об стены долбишься. — Замечательная метафора. Прям браво. Арс нерешительно подошел к Антону, стараясь игнорировать, как на него смотрели волчьим взглядом, и примостился рядышком. — Ну что случилось-то? Утром же всё обсудили, — мягко спросил он. Шаста передернуло от мысли, что снова придется объяснять кому-то свои чувства, подбирать какие-то дурацкие слова, словно выдернутые из любовного романа, да и вообще в принципе говорить. Как ему растолковать, что случилось, если, блять, я сам не могу разобраться? От близости Попова кожа снова покрылась мурашками. — Антош, — тихо позвал Арс, обводя его оттопыренное ухо по контуру. У Шаста дернулся правый глаз, а на душе стало погано и жутко стыдно за свое поведение. Он зажмурился, стараясь не шевелиться, не видя, что у Арсения дрожат руки, что он сам зверски напуган потерять то, что только что приобрел. Самый лучший подарок на свете. — Я что-то сказал может не то? — прозвучал очередной пробный вопрос в никуда. — Я вот честно следил за собой. Извини, если вдруг вырвалось. Антон помотал головой, одновременно и отрицая сей факт, и просто встряхиваясь от нахлынувшего уныния, а затем бесстрашно встретился с мужчиной взглядом. В этот момент он показался Арсу маленьким мальчиком — слишком маленьким, чтобы подвергаться всей этой зубодробительной боли. Ему бы сейчас в футбол играть, хохотать и кричать во весь двор что есть дури, а не сидеть в тихой комнате отеля с пудовым грузом на сердце. Видимо, Антон разглядел едва уловимую метаморфозу в лице Попова с беспокойства на нежность, потому что, повинуясь порыву души, взял его руку — просто потому что мог — и стал рассматривать, неуверенно поглаживая, сопоставляя длину пальцев, изучая форму ногтей. Шасту было так приятно держать его ладонь в своих, и хотелось, чтобы неторопливые касания компенсировали всё то, что он не мог высказать. — Погадаешь? — робко предложил Арс, надеясь вызвать улыбку. Антон снова посмотрел на него, долго, выжидающе, на этот раз очень знакомо — как обычно, когда его партнер по сцене морозил глупую шутку — и тихо фыркнул, переворачивая ладонь к себе. — У вас, молодой человек, очень длинная линия жизни, — гораздо более низким и кривляющимся голосом заговорил Шаст, водя длинным пальцем по отметине на руке. — Несмотря на то, что вы явно дебил, никто вас раньше времени не огреет камнем по башке. — И как же вы узнали, что я — дебил? — включился в игру Арс. — Так вот тут, видите, маленькие черточки складываются в печатную «Д»? Дебил, значит. Арс легонько хмыкнул, поджимая губы жестом, значащим, что он больше доволен, чем обижен. Но любую игру можно повернуть и в свою пользу, чем мужчина и воспользовался. — А что у меня на любовном фронте, госпожа гадалка? — без обиняков поинтересовался он. — А там тоже «Д», — с вызовом объявил Антон. — А-а-а, ну это я знаю, что он — «Д», нашли, чем удивлять. — Вот ты скотина, — прищурился Шаст, еле сдерживая улыбку. Несмотря на полный бардак в голове, Арсений снова это делал — дерзко и самовольно смешил его. — Ну, а что мне еще-то говорить? — воскликнул Попов с горящими несчастьем глазами. — К тебе и на кривой кобыле не подъедешь. — Да потому что заманался я, Арс! — Так. Вот давай сейчас по порядку. Что конкретно сегодня такого случилось, что ты заманался? И не отворачивайся мне тут. — Арс, отстань, а? Ну, я устал. И ты тоже устал. Прям тошно уже эту тему обсасывать. — Не отстану, — категоричным тоном поставил ультиматум Попов, с силой нажимая на коленки Антона, выпрямляя его ноги и неожиданно оседлывая сверху. — Говорить буду всю ночь, петь, стихи читать, щекотать… если хочешь, приставать. Антон округлил глаза. — Потрясающее наказание. — Спать тебе не дам. И сам не буду. И пусть тебе будет стыдно. — Арс, вот вроде мне 25 лет, да? А такое ощущение, что тебе. — Колись! — прошипел Арс, придвигаясь вплотную, и Шаст ясно увидел в его глазах вспыхнувшие, как волосы Аида в мультике, два игривых синих огонька. Сохранять серьезную мину парень уже едва мог, да и тянущаяся к страданиям тонкая натура как будто бы передумала, не находя больше подступов к источнику щемящей тоски. — Просто… — запинаясь, произнес импровизатор, — на концерте ты слишком… часто на меня обращал внимание. Пялился все время… прямо взглядом прожигал. — И? — И-и-и… я руки твои с талии не успевал убирать! И в сценках ты все время какие-то намеки делал. Даже когда я в них не участвовал! — Ну и что? — пожал плечами Попов. — Раньше же тебя это не смущало. Ты просто вбил в голову, что все нас подозревают, и ведешь себя, как параноик. — Не поэтому, — отмахнулся Шаст. — Вернее… блин… да, я — параноик, но… мне ЭТО и не нравится. Что надо скрываться. Да, я сам говорил, что не хочу публике демонстрировать свою личную жизнь. Но мне просто обидно, что вот у Серёжи есть Маша, и он может ее обнять, когда хочет, или в щечку чмокнуть. И никто ничего не скажет. А я тоже может хочу! — Машку чмокнуть? — весело переспросил Арс. — Дебил, тебя! — ткнул его в грудь Шастун. — А нельзя. Любишь кого-то. Взаимно. Сильно. А показывать нельзя. Нечестно это… — он выпятил нижнюю губу. — Вон оно что. — И ты еще масла в огонь подливаешь. Нет бы нормально выступить и уйти. А ты флиртуешь и подмигиваешь и улыбаешься, и меня это бесит! Но с другой стороны, ты же тоже меня любишь и выражаешь, как можешь… и эта нужда скрываться тоже бесит! От сочетания слов «ты тоже меня любишь» Арсения бросило в жар. Конечно, признание не стандартное, он был согласен, но то, с какой уверенностью и небрежностью Шаст его использовал, было гораздо приятнее. — И из-за этого весь сыр-бор? — спросил он. — Тебе мало? — Ты, по-моему, слишком зацикливаешься. Вот на сцене ты же не думаешь о чужом мнении, когда шутка не удалась? Хотя наверняка у парочки людей проскочит «что за дебилы» в мыслях. — А тут проскочит «что за пидоры», — вяло пробурчал Антон. — Ну да, да, я понял, к чему ты ведешь. «Carpe Diem». «Живем один раз», и прочее. Доволен? — А ты? Вопрос застал Шастуна врасплох. Он уже несколько минут распинался о раздиравших его противоречиях, и каждое вылетевшее на волю слово теряло в весе. Сказанное облегчало душу. Проговаривая всполохи эмоций вслух, блондин сам осознавал всю нелепость своего гнева. Действительно, он полгода только об одном и мечтал — быть принятым и быть любимым. Чего еще надо? Хватит вести себя, как баран. — Наверное… — он растерянно посмотрел на питерского юмориста. — Наверное? Ты сам не знаешь? — укоризненно уточнил Арс, а сердце ухнуло куда-то вниз. — Антох, я без понятия, что чувствуешь ты. Наверное, обиду и недоумение, как я понял. А вот мне просто тупо страшно, что… — он не договорил, удрученно закусив губу, и молча слез с него, усаживаясь полубоком. Страшно, что ты снова передумаешь. Страшно, что однажды я не смогу тебя переубедить. Страшно, что между болью от расставания и муками совести за однополую любовь ты выберешь боль. — Арс… — У меня уже третий раз за два дня нервы на пределе, — признался мужчина. — А от тебя еще и клещами ничего не вытянешь, как специально. Напридумывает чего-то, молчит, а я не понимаю, в чем провинился! Антону показалось, что кто-то со всей силы ударил его под дых, а потом сжал горло, не давая поймать хотя бы самого крошечного глотка воздуха. Оказалось, даже у неиссякаемой энергии Арсения Попова был лимит, который он с методичной и бездумной жестокостью вычерпал без остатка. В оправданиях не было смысла. Им обоим было плохо. Плохо друг из-за друга. Запертые в клетках, собственноручно выкованных из накопленных убеждений и представлений о мире, которые всё стремительнее уменьшались в размерах и кололись стальными шипами. Продолжением могло стать полное уничтожение или же… Целительной, слепящей вспышкой парня посетило озарение. Обожженной душе словно дали окунуться в холодный источник, высасывая ноющую боль и открывая новую природу полустертых понятий. Ерзая по жесткому ковролину, Антон придвинулся к подтянувшему колени к подбородку мрачному Арсу и прижался сзади, обняв поникшие плечи, как ребенок, просящий прощение у мамы. Всё это время он только брал и ничего не давал взамен, думал, что должны ему, и забывал, что у печально сгорбившегося импровизатора под воздушным слоем игривости и флирта тоже кроется набухшее от непролитых слез, отяжелевшее сердце. — Ты не виноват, это просто я — придурок, — пробормотал Антон ему в шею, согревая горячим дыханием. — Это я и без подсказок знаю. — Просто… мне время нужно… Обдумать всё. Как-то смириться. Разобраться в себе… — Долго разбираться будешь? — раздраженно прервал Арс. Ему хотелось злиться на воронежца, но не когда тот сидел вот так вплотную и приглушенным голосом пытался извиниться. — Уже. — Что-то ты быстро. — Ну, слушай, Арс, ну хватит дуться, — попросил Антон, разрывая объятия и просто валясь на пол. Из груди вырвался страдальческий вздох. — Ты легко к этому относишься, а я — нет. Тоже меня пойми. Нет, конечно, если бы, например, не было этой дурацкой влюбленности и ты просто меня вдруг засосал, я бы, ну… удивился, но… не считал это смертным грехом, как Поз… Но после этой адской весны и лета… Я какие только варианты не рассматривал. До ручки себя довел. У меня такое чувство было, как затишье перед бурей. Что я последние спокойные дни доживаю, а потом всё по пизде пойдет. Выстреливая фразы, одну за другой, Антон по привычке начал ускорять темп, запинаться и нервно жестикулировать, чуть скашивая глаза, как он всегда делал, охваченный сильным волнением. Ему не нужны были слушатели и судьи, оценки и ответные реакции — словесный поток без чьей-либо помощи хлестал через прорванную плотину, ожидая смельчака, кто его остановит. И смельчак нашелся — в замешательстве склонившись над лицом парня. — Ша-а-аст, — певучим шепотом позвал он, щелкнув языком, как хозяин, подзывающий собаку, и Антон моментально заткнулся, удивленно хлопая глазами. — Я тебя услышал и не обижаюсь. И хватит уже по полу пыль собирать, — Арс протянул ему руку, вытягивая в сидячее положение, и оба неуклюже встали. Антон смущенно отвел взгляд, не зная, куда себя деть; руки машинально отряхивали тонкую серую кофту. Попов тоже замялся. Такой идеальной тишины, какая распространилась по номеру, не существовало даже в вакууме. Власть над парнями взял потусторонний дискомфорт, словно они отмотали свои признания и чувства на неделю назад. — Купаться и спать пора, — суховато выдавил Арсений, просто чтобы ЧТО-ТО сказать. — Ты останешься? — зеленые глаза наполнились умоляющей надеждой. Они бы не потерпели отказа. — Да, — подумав пару секунд, подтвердил мужчина. — А если ты… зубы почистишь, я тебя может даже и поцелую, а то куревом тащит невозможно. Антон улыбнулся. Сначала нерешительно. Будто заново уча каждую мышцу лица растягивать губы и прищуривать глаза. Но процесс был запущен, и от лукавых, смешливых морщинок, таких им обожаемых и родных, Арсений тоже смягчился, улыбаясь в ответ. — Ой-ой-ой, посмотрите на него. Какой привереда. Да кто тебя спрашивать-то будет? — фыркнул осмелевший блондин, толкая Арса к стене и, несильно обхватив за горло, впечатал в губы нежный поцелуй. В процесс влилась грубость, такая нужная и правильная. Большой палец с холодным металлическим кольцом нежно поглаживал ходящий вверх-вниз кадык, а второй рукой парень суетливо и без особых успехов пытался расстегнуть ремень. В мозгу тысячей петард вспыхивало и взрывалось наслаждение. Движения стали развязнее, свободнее, хотя они все так же боялись. Теперь уже причинить боль друг другу. В конце концов, почти задыхаясь, до разноцветных точек перед глазами, Антон отстранился, рассматривая Попова из-под полуприкрытых век. Пожалуй, порой Арс действительно был экспрессивнее всех их четверых, но если бы не эта его особенность, они бы так и потонули на мелководье, барахтаясь, как слепые щенки. Ведь он — обычный воронежский парень — не привык говорить о чувствах и уж тем более в них разбираться. — Я серьезно, между прочим, про почистить зубы, — стараясь укротить лезущую довольную улыбку, напомнил Арс; на языке ощущался горьковатый, но не сказать, что неприятный, привкус табака.

***

В номере 405 по правой стороне коридора стояла безукоризненно ровно заправленная кровать. Белоснежные хрустящие простыни были натянуты на матрас без единой складочки, а на выглаженных наволочках лежала маленькая плитка молочного шоколада — комплимент отеля за причиненные неудобства. В вазу на кофейном столике кто-то распорядился поставить свежие цветы, источающие сладковатую гамму ароматов — попытка угодить расстроенному гостю. Если бы администраторы отеля только знали, если бы имели хоть малейшее представление, что одна крохотная ошибка в оформлении бронирования изменит судьбы двух давно и безнадежно несчастных людей. Если бы они только знали, что эта ошибка — сама по себе комплимент, который не сравнится с самым дорогим швейцарским шоколадом или бутылкой вина высшего сорта. Но… гостинцы так и лежали нетронутыми до следующего утра, а в номере 412, уютно свернувшись под одним одеялом и греясь теплом друг друга, почти дремали двое мужчин, в этот раз позаботившиеся завести будильник. Арсений уже балансировал на грани сна и реальности, готовый провалиться в любую минуту, скатиться с длинной горки прямо в заботливые объятия Морфея. Но пока что он чувствовал на себе лишь руки Тоши и что-то еще, ускользавшее из памяти. — У тебя нет ощущения, что мы что-то забыли сделать? — спросил он, зная, что Шаст еще долго будет ворочаться, прежде чем заснуть. — Ммм… — мычание растянулось на добрые полминуты, потому что иногда парень не знал меры в выражении или беспричинном повторении сопровождающих звуков. — А! — Что? — всколыхнулся впавший в транс Арсений. — Насчет Поза! Он короче сказал, что торт один из операторов приносил. Леха. Может помнишь? У него днюха была, и он всех угощал. — Значит, тупик, — подытожил Арс, цокнув языком. — У тебя че, тоже? — Серёга вообще вспомнил только про краску и стал опять ржать надо мной. Ну, я, конечно, ничего не сказал в ответ… — невинно произнес мужчина, — а то и так все его стебут. Пусть тоже над кем-то позлорадствует. Антон прыснул, представив эту картину. — И что дальше? Пойдем по телефонному списку? — В смысле? Зачем? — Ну, опросим по возможности всю съемочную группу, попробуем восстановить детали картины, может кто-то заметил что-то необычное. Можно еще с ТНТ весь записанный материал взять и отсмотреть. — Шаст, ты детективных сериалов пересмотрел. Ну кто НАМ даст записи? — Ста-а-а-ас, — самоуверенно протянул Антон, приподнимая правую бровь. — Все-таки креативный продюсер. — А Слава тебе кто тогда? — с сомнением хмыкнул Арс. — А может это он вообще сделал, а? Или Воля? — Вот Паше делать больше нечего. — Да он же вечно именно нам двоим заготовки для импровизаций с этим самым подтекстом дает. — Нормальные он дает, — осадил его Антон. — Это ты всё вечно в голубизну скатываешь. — Чего?! — Того! — расхохотался Шаст. — Да ну тебя. Я — спать. Арс состроил гневную мину, отворачиваясь спиной и тут же чувствуя, как его обвил длинными ручищами, крепко вжимаясь, трясущийся от смеха парень. Вот и как на этого оболдуя обижаться вообще? Немного откашлявшись, Антон ласково пожелал мужчине на ухо «Спокойной ночи» и зарылся носом ему в загривок. До подъема оставалось всего пять с половиной часов, но импровизаторы совершенно не жалели, что потратили небольшую часть уготовленного для сна времени на значительно более приятные процедуры. Ведь поспать можно было и в самолете.