Изъян

Здравствуйте. Меня зовут Дан, хотя родители с детства называют меня Даней. Мне восемнадцать лет, и у меня синдром Туретта с выраженной копролалией. …М-да, звучит как вступительная речь в анонимном клубе матозависимых. На самом деле я, разумеется, никогда не знакомлюсь, используя слова «я» и «синдром» в одном предложении. Да и вообще довольно ограниченный круг лиц знает о моём «изъяне». Под этим кругом я имею в виду: моих современных родителей с весьма специфическим чувством юмора; дедушек со стороны а-папы, свято уверенных, что я иногда бормочу себе под нос названия зарубежных рок-групп в порыве самоуспокоения; и мой – без сомнения, поразительный на уровне чуда света – адекватный класс. Внешние проявления болезни стали совсем уж очевидны в третьем классе. Тогда я ещё не мог дать им точное объяснение, но уже понимал: нормальностью тут и не пахнет. Здесь стоит уточнить: вопреки распространённому стереотипу, не каждый из нас поминутно дёргается, корчит рожи и обрушивает на головы несчастных собеседников все пятьдесят оттенков мата. В моём случае дело обстояло так: чем сильнее были эмоции, чаще всего негативные, тем ярче проявлялся синдром. Разумеется, первое время сдерживаться оказывалось сложно, что породило череду неловких ситуаций как в школе, так и дома. Помню недолгие отношения нашей семьи с братом-омегой о-папы… Этот лощёный, с вечно скучающим лицом тип, привязанный к дому детьми и мужем-шовинистом, всю нерастраченную энергию изводил на сплетни и интриги. В последний раз я видел его на моё десятилетие. На юбилей родители постарались и пригласили всех, даже самых дальних родственников. Дядя был в курсе проблемы, однако не считал её болезнью. Он относился ко мне как к обыкновенному невоспитанному ребёнку, которому врачи услужливо нашли оправдание его возмутительного поведения. Несложно представить, что я о нём думал, но очень старался не озвучивать. Этот омега – эта консервированная пародия на звезду – гордым взглядом окинул свой выводок и надменно поинтересовался у о-папы во время праздничного застолья: – А что, ваш сын так и не отучился говорить гадости приличным людям? А-папа раздражённо хмыкнул, но из уважения к мужу промолчал. О-папа залился краской и пробормотал: – Дан хороший мальчик, он не пытается никого обидеть… – Я бы не был в этом так уверен, брат, – самодовольно протянул дядя. К очередному выступлению семейного моралиста прислушивались уже все присутствующие. – Вы и сами знаете: яблоко от яблони… Думаю, твоя бурная молодость, Стас, и повлияла на умение воспитывать детей. Чему тогда удивляться… Все замерли, даже шепотки смолкли. Омега перешёл допустимую черту, и а-папа уже начал приподниматься со стула, намереваясь защитить честь мужа. Однако в полной тишине вдруг отчётливо и громко прозвучал мой спокойный голос: – Чё ты булькаешь, жижа навозная? Спермохлёб домашний. Ты бы лучше следил за своими ушлёпками. Они говно по трубам гонят почище, чем я. Но ты, блядь, слишком занят вылизыванием яиц на очередную пластическую операцию, дерьморожий хуеплёт. Иди ёжиков паси, будущая загадка для патологоанатома. Прости, папа, но он уже всех заебал. Жаль, я не заснял выражения лиц родственников в тот момент… Да и родители, по правде говоря, не то чтобы сильно расстроились. Поругали, конечно, для проформы, но зато больше наша семья не подвергалась нападкам со стороны высокоморальных критиков. А долгая работа с психологом, любовь родных и удивительная терпимость одноклассников позволили мне вырасти не забитым социофобом, а вполне дружелюбным человеком. Так что к совершеннолетию единственным видимым проявлением болезни стала неистребимая тяга в моменты волнения расчёсывать кожу ногтями до крови. Конечно, здоровым такое поведение не назовёшь, но ведь мне и не в космос лететь. Если я злюсь, расстроен или смущён, руки помимо воли тянутся к любому открытому участку тела и упоительно царапают его, оставляя пусть недолговечные, но весьма красочные полосы. Это приносит временное успокоение и позволяет избежать куда более неуместных срывов при посторонних. Когда же я остаюсь один… Скажем так: вечером в мою комнату лучше не заходить людям с хрупкой психикой, нежными ушами и слабыми нервами. При всей любви к расчёсыванию кожи, я всё же не сторонник садомазохизма и прекрасно понимаю: сдерживать эмоции, которые в моём случае вырываются нецензурной бранью, в течение долгого времени – прямая дорога к нервному и физическому срыву. Так что вечерами я смотрю хорроры или триллеры и вовсю отвожу душу на тупых персонажах, которые словно сами мечтают сдохнуть. И в момент, когда из-за двери доносится что-то вроде: – Ты, уёбище, какого выхухольного твоя жирная задница до сих пор здесь? Клал я на это дерьмо с прибором! Какой жопоголовый гандон платит за это в кинотеатре деньги? …о-папа без лишних сантиментов ретируется на кухню и под музыкальный канал готовит очередной кулинарный шедевр для а-папы, работающего допоздна на АЭС. Но так бывает только в спокойные дни, когда в школе обходится без происшествий, и я мирно доживаю до вечера. Если же что-то выбивает меня из привычного ритма и внутреннее напряжение зашкаливает, ближайшая уборная становится безмолвным свидетелем дерьма – не только физического, но и словесного. Все мои оригинальные представления о ближних плавно перебираются из коридоров прямо в уши несчастных посетителей уборных. На фоне всего этого неожиданное пробуждение сущности омеги на четырнадцатом году жизни выглядело как очень плохая шутка природы. Прямо в кабинете врача, заслушивая приговор вместе с родителями, я отчётливо осознал: моей паре лучше оказаться на другом материке, а ещё лучше – в другой галактике. Как можно дальше от меня. Разумеется, ни о каких отношениях и речи быть не могло. Стоило на секунду представить, как я, глядя в любимые глаза, начинаю чесаться, словно атакованный блохами бабуин, а в голове вместо нежных слов племя туземцев насилует женщин и детей, – и мне тут же хотелось запереться в бункере без пищи и воды. Какой вообще альфа согласится на подобную пару? Вечером на дом снизошли удивительные тишина и покой. Замотавшись в одеяло по самую шею и глядя из своего «гнезда» на уличные фонари, я представлял реакцию одноклассников. Конечно, за эти годы было всякое: шок, первые расспросы, шепотки за спиной, нервные срывы и даже полугодовое домашнее обучение в пятом классе. Тогда непосильным трудом, тонной уговоров и успешным испытательным сроком нам удалось убедить педсовет, что я адекватен и не собираюсь морально разлагать младшеклассников. Я никогда не горел желанием учиться в коллективе, но родители были уверены, что изоляция не пойдёт на пользу моей выдержке. И в чём-то они оказались правы. Хоть и не до конца. Ребята обошли эту тему вдоль и поперёк, поначалу ожидая, что я в любой момент вскочу на парту и сорву с себя одежду, или что-то в этом роде. Однако шло время, неадекватности я не проявлял, и обо мне почти забыли. Почти – потому что каждый подсознательно всё равно ждал от меня какой-то выходки, и до конца расслабиться не получалось ни мне, ни им. Из-за этого близкими друзьями я так и не обзавёлся. С классом провели беседы, взывая к сознательности и гуманизму, так что в грушу для битья или вечного козла отпущения меня не превратили, но в компании никогда не звали, соблюдая осторожный нейтралитет. Я же, насмотревшись фильмов о школьном насилии и бесконечно выслушивая от родственников вопросы о возможных обидчиках, чувствовал себя абсолютно счастливым и понимал, что мне крупно повезло. Однако до поры до времени всё это обходилось без соуса из гендерной идентификации и личных запахов. И какой будет реакция ребят на столь оригинальный выбор природы, оставалось главной интригой. Всё это заставляло безумно нервничать, и по дороге в школу я то и дело морщился от острой боли: пальцы неконтролируемо расчёсывали кожу. Так как сам я свой запах чувствовать не мог, родители просветили, что от меня едва уловимо пахнет арахисом и карамелью. Вроде ничего отталкивающего, и это открытие немного снизило градус моей ненависти к новому статусу. Глубоко вздохнув, я вошёл в кабинет и направился к своей парте. Не услышав и не почувствовав ничего подозрительного, поднял глаза и медленно осмотрелся. Все были заняты своими делами, моё появление фурора не вызвало. Это несколько удивило, хотя, возможно, они просто ещё не уловили перемен. Многие из ребят уже определились со статусом, и теперь класс был постоянно пропитан гаммой разнообразных ароматов, что поначалу вызывало у меня головную боль. Однако теперь, когда собственный организм наконец обрёл сущность, чужие запахи перешли на новый уровень восприятия: я мог абстрагироваться от них или, наоборот, сосредоточиться на каком-то одном. Но время шло, занятия подходили к концу, а никто так и не высказался на тему того, что мой статус на фоне синдрома смахивает на бородатый анекдот. Растерянность мешалась с удивлением, и в какой-то момент меня даже подмывало рявкнуть на весь кабинет: «Эй, накачанные тестостероном и охочие до траха самцы, вы что, совсем нюх потеряли?» Однако уроки закончились, ребята разошлись, а я остался стоять с сумкой посреди пустого коридора, едва сдерживая смех. Распереживался, блин. Именно в этот момент меня и подловил школьный медбрат Саша. Это был красивый молодой альфа. Когда он приблизился, я на секунду попал в плен его терпкого запаха с ноткой перца чили. Я моргнул и вскинул бровь, теперь понимая, почему многие школьные омеги так часто ссылались на недомогание во время уроков: он же одним своим ароматом мог избавить от простуды, это точно. Однако наваждение сошло так же быстро, как и появилось, и вот я уже спокойно смотрел ему в глаза. – Почему не идёшь домой, Дан? – с заботой поинтересовался медбрат. Я небрежно пожал плечами. – Господи, ты опять за своё? Он с неодобрением покосился на мои исполосованные руки. Я, в принципе, и не прекращал, а сегодня особенно постарался. Точнее, моё подсознание. Чему он вообще удивляется? Я же не валяюсь в конвульсиях на полу коридора. – Скажите, а от меня вообще чем-нибудь пахнет? – неожиданно для себя, и тем более для альфы, поинтересовался я. «Боже, что за еблан!» – не замедлило отозваться подсознание, и я был с ним полностью согласен. Парень неуверенно заглянул мне в глаза и чуть наклонился вперёд, осторожно принюхиваясь. Затем его зрачки немного расширились, и он слабо улыбнулся. – О, ты уже обрёл сущность! Правда, запах слишком слабый… Был уже у врача? – Да. Но пока что вы единственный из окружающих, кто вообще это заметил. – Ну тогда это неудивительно, – совершенно спокойно заметил альфа. – Первое время из-за стресса организм маскирует запах, и почувствовать его можно только при близком контакте. Так продолжается до первой течки… Я опустил голову, совершенно не желая обсуждать с медбратом чью бы то ни было течку, а в особенности собственную. Меня от одного её предвкушения подмывало высказаться на тему подтекающих задниц и будущих звёзд порноиндустрии. Кивнув и поблагодарив за разъяснения, я спешно направился к выходу из школы. Что ж, ответ найден, казнь отсрочена, вот только факта одиночества до самой смерти это не отменяет… В ожидании того момента, когда я, заперевшись на все замки, начну умолять вставить мне член по самые гланды и пачкать простыни смазкой, спермой и слезами, ко мне незаметно пришло осознание: после принятия сущности организм стал меняться, а вместе с ним и внешность. Раньше нескладная и угловатая, фигура приобрела более плавные и изящные изгибы, волосы начали отрастать гораздо быстрее, перестав торчать жёстким ёжиком, а кожа заживала после самоистязаний активнее, очевидно смирившись со своей судьбой. Глядя в зеркало, я кривился и матерился сквозь зубы. Для полноты комизма ситуации оставалось только обернуться трепетной ланью. Да и какой вообще в этом был смысл? Сколько ромашкой ни притворяйся, всё равно колючки вылезут наружу. Но организму было начхать на моё мнение: он вовсю готовился к первой в жизни течке… Точнее, к первому периоду адской боли, унижения и ещё большему пополнению словарного запаса. С переменным успехом я всё-таки дожил до конца школы. Разумеется, одноклассники всё же заметили изменения в моём статусе, однако к тому моменту мне стало настолько наплевать, что снисходительные улыбочки и напускная жалость во взглядах других омег даже не вынуждали меня лишний раз посещать туалет ради релаксации. Ожидаемо, популярности среди альф я в школе не снискал, ведь все были в большей или меньшей степени наслышаны о моём синдроме. Редкие заинтересованные взгляды прохожих я успешно игнорировал, твёрдо решив как можно меньше взаимодействовать с окружающими. Я никогда не гулял с друзьями, которых у меня попросту не было, не посещал клубы, а в кинотеатр сходил всего раз – и ушёл посреди сеанса, поскольку высказывание личного мнения при просмотре фильма оказалось чревато скандалом. Так что нет ничего удивительного в том, что я выбрал профессию, не связанную с частым общением. Менеджер, юрист, журналист? Хреновая шутка, господа. Да я бы не задерживался на работе дольше нескольких дней. Привыкшие ко мне за долгие годы одноклассники вовсе не гарантировали, что и остальные примут меня с моим изъяном. Разумеется, я научился более-менее сдерживать себя, но лишь в рамках знакомого коллектива и рутинных, повторяющихся событий. Что случилось бы со мной в совершенно незнакомой обстановке с новыми людьми, я представлял довольно ярко. Поэтому я решил пойти в институт учиться на библиотекаря и предвкушал, как через несколько лет смогу спокойно затеряться среди высоких пыльных стеллажей, сведя контакты с людьми к минимуму – выдаче и приёму книг. Из-за вынужденного одиночества именно книги и фильмы стали моими верными спутниками, проводниками в мир чужих судеб, взглядов и идей. Перспектива провести молодость, пока заболевание проявляется особенно активно, с книжкой в одной руке и упаковкой антипсихотиков в другой, не казалась такой уж ужасной. Но, разумеется, от этих радужных перспектив меня отделяли годы в институте, которые ещё нужно было пережить с наименьшими потерями для достоинства и нервных клеток. И по возможности единственными, кто знал бы о моей болезни, должны были остаться сотрудники небольшой поликлиники при вузе. Однако судьба в лице бывших одноклассников решила, что хрен мне, а не спокойная жизнь. Мысленно прокручивая в голове, что вокруг совершенно новые люди, способные неадекватно воспринять мой синдром, я старался унять тянущиеся куда не надо руки и рвущиеся наружу восклицания а-ля «гопник со стажем». Первые дни знакомства и адаптации прошли как в тумане. Прекрасно понимая, что это чушь собачья, я с минуты на минуту ждал: вот они узнают, вот раздадутся шепотки, и искусственно-жалостливые, насмешливые взгляды приморозят меня к скамье навеки. Так оно и случилось. Однако не из-за фантастического озарения коллектива, а потому, что несколько омег из моего прежнего класса поступили в тот же институт, только на факультет телерадиовещания. И вещали они весьма профессионально. Спокойное существование в первые дни было лишь следствием того, что мы не пересекались в коридорах и они не догадывались, где я учусь. Однако вскоре моя личность была препарирована и разложена ими на составляющие перед теми, кого хоть немного интересовал «этот странный омега с последнего ряда». А впоследствии – и перед всеми остальными. Не знаю, чем я так обидел их и была ли у них вообще хоть какая-то мотивация, кроме желания привлечь к себе внимание и обзавестись знакомыми благодаря удачной теме для сплетен в моём лице. Однако их равнодушие к чужой судьбе и последствиям, к которым могли привести их слова, привело к поворотному моменту в моей жизни. Однокурсники оказались далеко не такими понимающими и щепетильными, какими были ребята в школе. Однако даже они не являлись главными источниками проблем, поскольку на моём факультете по очевидным причинам не было альф. Разумеется, профессия библиотекаря ну никак не вязалась с этими могучими – аж яйца при ходьбе мешают – зарождателями жизни. «Презервативы на ножках», как я называл их про себя. Так вот, именно альфы с других факультетов, а конкретно небольшая группка дебилов с экономического, и преследовали меня в коридорах, столовой и даже туалете. Я радовался, что не живу в общежитии, потому что они наверняка умудрились бы достать меня и там. Теперь каждый день я оказывался в центре внимания, а в мой адрес отпускались шуточки, очевидно, экспромтом выуженные из глубин слабо трепыхающихся остатков их разума. – Скажи, а ты материшься в постели? Я бы попробовал такую горячую штучку. Говорят, когда омега ругается во время секса, это заводит ещё сильнее. Правда, у меня таких не было… Самым активным был их главарь – довольно симпатичный шатен с вечно прищуренными в усмешке глазами по имени Марк. Поначалу, встречая его в коридорах, я всегда на секунду задерживал на нём взгляд. Но это продолжалось лишь до тех пор, пока он впервые не открыл в моём присутствии рот. Я не был уверен, что смогу сдержаться, поэтому молча избегал этой компании, не желая давать им повода найти подтверждение слухам. Однако стремительно растущее, словно снежный ком, напряжение требовало выхода. Хотя лечащий врач и уверял, что с возрастом синдром будет беспокоить всё меньше, я всё ещё оставался нестабильным и мог сорваться в любой момент. И окружающие никак не способствовали нормализации моего состояния. Не знаю, сошлись ли звёзды и было ли им вообще до меня какое-то дело, однако в один из дней, богатых на урожай шуточек местных ловеласов, я вновь устремился в убежище угнетённых и страждущих. Едва войдя в туалет и прислушавшись, нет ли невольных свидетелей моего намечающегося выступления, я схватился за подоконник и выдохнул: – Вот же ушлёпки обдолбанные, палки с гвоздями им в анус! Глисты залупоглазые! Как у них сперма из всех отверстий ещё не льётся? «Горячая штучка»! Шаурма дяди Самвела – вот горячая штучка. Сколько можно насиловать мой мозг через уши?! – Я уже метался по узкому коридорчику между кабинками, даже не пытаясь остановить скребущие тело руки. – Да самое мягкое ругательство для них в постели: «Дай мне очки, а то не разгляжу твой член!» Именно в этот момент за спиной скрипнула дверь последней кабинки. И прежде чем я успел обернуться, меня буквально пригвоздило к полу. Общественный туалет с его «ароматами» перестал существовать – рецепторы обожгло леденящим, глубоким запахом можжевельника и терпкого вина. Это был чистый физиологический нокаут. Сердце пропустило удар, а сущность внутри, до этого испуганно зажатая в угол, вдруг сладко и обречённо потянулась навстречу источнику этого божественного запаха. Против воли по телу разлилось пугающее, абсолютное спокойствие, мгновенно унявшее дрожь в руках. И именно тогда я с сокрушительным по силе стыдом понял: только что, без моего на то одобрения, состоялась первая встреча без цензуры и прикрас с моей собственной истинной парой. С человеком, который по идее и моему горячему желанию должен был сейчас сидеть на Марсе и смеяться над глупыми попытками землян наладить контакт с его планетой. Я медленно поднял руку и прикрыл глаза, всё ещё продолжая вдыхать чётко различимый даже сквозь местное амбре аромат вина с можжевельником, и еле слышно выразил всё отношение к ситуации: – Твою ж мать…