Изъян

Что обычно происходит, когда альфа или омега встречают свою пару? Они испытывают что-то вроде непреодолимого притяжения, желания всегда быть рядом, оберегать и любить. Однако я, стоя спиной к истинному в таком «романтическом» месте для первой встречи, как институтский туалет, был совершенно не готов к свалившемуся дару судьбы и раскидывать объятия навстречу любви не собирался. – Ты… – раздался позади голос, от которого мурашки волнами прокатились по спине до самой поясницы, и я, наплевав на вековые традиции и нормы поведения омеги, даже не дослушав, рванул из туалета самым трусливым образом. Я понятия не имел, как выглядит и кем является моя пара. Стоило дверям за спиной захлопнуться, как в груди разлился неприятный холодок, но я проигнорировал это и бросился вниз по лестнице. Надежда на нормальное первое впечатление и хоть какое-то понимание со стороны истинного – когда тот в нужный час узнает о болезни – безвозвратно канула в небытие, и осознание этого подстёгивало мой торопливый спуск. Я только что продемонстрировал ему самую отталкивающую сторону моей личности, притом что он даже не подозревал: это вовсе не последствия дурного воспитания или осознанного выбора образа мышления. Мои и без того микроскопические шансы на счастливую личную жизнь стремительно катились к минус бесконечности. – Твою мать! Какого чёрта! – тихо выплёвывал я сквозь зубы, тяжело дыша на бегу. – Сраный синдром! А у везения – диапазон чайной ложки! Однако, как бы ни хотелось бежать без оглядки до самой китайской границы, пришлось вспомнить об оставшихся занятиях. Твёрдо решив не отсвечивать, я зашёл в аудиторию, швырнул на заднюю скамью сумку и лёг, скрывшись от любопытных взглядов однокурсников хотя бы до начала лекции. Первую неделю шла чистая начитка, и я с содроганием думал о следующей, когда мне придётся под прицелом чужих глаз мучительно выталкивать из себя слова, если вызовут для устного ответа. Я открыл глаза и уставился на неровно окрашенный потолок. Учителя в школе по умолчанию знали об изъяне и лишь изредка, если того требовала специфика урока, вызывали меня отвечать. Я получал удовлетворительные оценки, и меня оставляли в покое до следующего раза. Никто не давил мне на мозги, навязывая тягу к учёбе или общению со сверстниками; их вполне устраивало, что я не разводил вокруг себя лишнюю суету и не создавал проблем. Но преподаватели в институте могли оказаться не такими понимающими. Разумеется, сотрудники поликлиники передают информацию о подобных студентах, чтобы профессора были готовы и учебный процесс не нарушался. Однако они меня не знают. В школе я рос на глазах учителей, и для многих стал кем-то вроде неблагополучного, но родного ребёнка – они всеми силами оберегали меня от притеснений и изоляции, хотя и сохраняли профессиональную дистанцию. Здесь же меня ни с кем не связывали годы общих воспоминаний, и вряд ли преподаватели станут со мной нежничать. Поэтому я, сжав зубы почти до скрипа, мысленно настраивал себя на первые столкновения и прощупывание почвы. На этом фоне встреча с истинным как-то бледнела и меркла. Я знал, что его нет среди тех, с кем мне приходится проводить дни, и отчаянно надеялся, что столкновение в туалете так и останется единственным. Глупо, конечно. Но думать об этом не хотелось: я просто не представлял, как ко всем своим прочим проблемам впихну ещё и встречи с парой. Нестерпимо хотелось расчёсывать кожу до крови, поэтому лекцию я слушал вполуха. Запах истинного против воли осел на языке и внизу живота, совершенно не желая исчезать. Течка давно прошла, до следующей оставалось много времени, но сознание было взбудоражено, а нервы – натянуты до предела. Безумно хотелось высказать всё, что я думаю о превратностях судьбы и законе подлости, но годы жёсткого самоконтроля давали надежду, что я дотерплю до вечера без эксцессов. Миллионы людей, шесть материков, тысячи городов и стран… Большинство так и не находит свою пару, хоть и надеется до конца жизни. У такого, как я – не способного осчастливить ни единую живую душу, – истинным просто обязан был стать какой-нибудь дикарь из танзанийского племени, трясущий достоинством вокруг ритуального костра. Но нет же! Какое поразительное везение, блядь! Более признательного омегу во всём мире не найти. Во мне клокотали злость, досада и страх. Умом я понимал: встреча с парой – чудо, пусть и случившееся при столь позорных обстоятельствах. Но ничего, кроме горечи и ненависти к самому себе, она не принесла. Да, я не умственно отсталый, не прикован к постели и в состоянии себя обслужить. Однако над тем, кто назвал бы меня удачной партией, я бы долго и всласть смеялся. В перерывах между матом. Я понятия не имел, что обо всём этом думает мой истинный, особенно после того, как я столь красноречиво обозначил отношение к нашей встрече побегом. И уж точно я не подозревал, что ему просто не было нужды гнаться за мной. Он прекрасно знал: вскоре я сам к нему приду, даже не догадываясь об этом. Выходные пролетели в одно мгновение: словно закрыл глаза в пятницу вечером, а открыл уже в понедельник утром. Я редко заставал а-папу, уезжавшего рано на смену, так что завтракать обычно приходилось вдвоём с о-папой. Но сегодня еда не лезла в горло. Я с ужасом думал о двух семинарах, которые погребальными чернилами красовались в расписании группы. Внезапно нестерпимо захотелось обратно в школу. А ещё лучше – обратно в те времена, когда я был лишь пунктом в планах только что поженившихся родителей. – Дань, всё нормально? – заботливо спросил о-папа, пододвигая тарелку с оладьями. – Почему не ешь? Я бросил тоскливый взгляд на оладьи и со вздохом поднялся из-за стола: – Вчера плотно поужинал, ещё не проголодался. Но ты лучший повар на свете, пап. – Ой, ну ладно тебе! – тут же засмущался он. Я всегда с лёгкой завистью смотрел на о-папу, видя в нём эталон омеги: хрупкого, изящного, застенчивого и безупречно воспитанного. Ну почему я не родился альфой? Тогда внезапный мат не воспринимался бы окружающими как преступление, а расчёсанные в кровь руки где-нибудь на заводе списывали бы на последствия тяжёлого физического труда. Да и встреча со второй половиной точно не произошла бы в институтском туалете. Но в моей реальности всё сложилось иначе, и пустые сожаления ничего не могли изменить. Я не знал, кто именно из однокурсников попал со мной в одну группу, да это и не имело значения. Сближаться ни с кем я не планировал, твёрдо решив придерживаться прежней тактики отстранённой вежливости. С той лишь разницей, что раньше в школе я мог безбоязненно подойти к любому, узнать тему задания, спросить про контрольную или одолжить запасную ручку, не опасаясь игнорирования и насмешек. Теперь же, сталкиваясь взглядами со студентами, я лишь надеялся, что мне никогда не понадобится их помощь. Однако жизнь, как всегда, распорядилась по-своему. Стоило мне отыскать кабинет, где должен был проходить семинар, и занять последнюю парту, как рядом тут же кто-то устроился. Подняв голову и уже готовясь мягко, но недвусмысленно спровадить незваного соседа, я осёкся. Парень, смотревший на меня с приветливой улыбкой, лучившейся мелкими морщинками у глаз, казался точной копией о-папы. Такой же невысокий, изящный, со светло-каштановыми локонами до плеч и серебристыми глазами. Казалось, стоит ему заговорить – и по аудитории разольётся тот самый чистый, переливчатый смех, к которому я привык дома. – Могу я составить тебе компанию? Голос незнакомца оказался ниже, чем у о-папы, он шёл откуда-то из глубины груди и мягко вибрировал. Однако я всё ещё находился под впечатлением от их внешнего сходства, поэтому кивнул, толком не соображая, на что соглашаюсь. – Отлично! – Такой бурный энтузиазм заставил меня нахмуриться. Я молча приподнял бровь, глядя на соседа. Парень тихонько ойкнул и снова улыбнулся: – Совсем забыл представиться! Меня зовут Илья. – Дан, – негромко буркнул я, с ужасом понимая, что у меня не поднимется рука прогнать или обидеть этого человека. Почему они так похожи, чёрт возьми?! Илья удовлетворённо кивнул, открыл тетрадь и углубился в конспекты. По-хорошему, мне бы тоже следовало повторить материал, но я то и дело косился на соседа. Идеальный разлёт бровей, длинные загнутые ресницы, покусанная от усердия нижняя губа... Одежда простая, но подобранная со вкусом, аккуратные ногти. Я невольно скользнул взглядом по собственным поношенным брюкам и обломанным ногтям – неизбежному следствию моих нервных тиков. – Что-то не так? – смущённо спросил Илья. Заметив мой пристальный взгляд, он заправил прядь за ухо, и этот жест опять до боли напомнил мне о-папу. Я качнул головой и уткнулся в свои записи. Преподаватель запаздывал, давая шанс подготовиться, но к моменту его появления я едва осилил первый абзац. Когда хмурый бета занял своё место у стола и мы дружно встали для приветствия, я осознал: если сейчас вызовут к доске, я не смогу выдавить ни единого внятного слова. К красному диплому я не стремился – мне бы просто не вылететь после первой сессии. Пока преподаватель проводил перекличку, я лихорадочно пытался затолкнуть в голову хоть какие-то знания. Оторвавшись на секунду от конспекта, я мысленно закатил глаза и едва заметно усмехнулся. Никто вокруг – а бо́льшую часть группы составляли омеги – даже не думал открывать тетради. Студенты занимались чем угодно, кроме учёбы. Похоже, мы с Ильёй оставались единственными неисправимыми оптимистами. – Ну, кто готов ответить по первому вопросу? – осведомился преподаватель, равнодушно оглядывая гудящую аудиторию. Я скептически наблюдал за этим балаганом, оставив бесплодные попытки вчитаться в текст. Наводить порядок преподаватель не спешил. Я уже приготовился к тому, что он начнёт вызывать по списку, поскольку добровольцев не предвиделось, как вдруг мой сосед решительно вскинул руку. – Фамилия? – уткнувшись в журнал, спросил бета. – Смольков, – поднимаясь, певуче отозвался Илья. Я искоса взглянул на него: гул в аудитории так и не стих, и выступать в подобной обстановке казалось чистым безумием. – Прошу, первый вопрос. – Разработку проблемы читателя в настоящее время проводят такие науки, как социология, психология, лингвистика, литературоведение и теория массовой коммуникации, – без малейших усилий, словно по книге, заговорил Илья. – Талововым была сделана попытка обосновать «читателеведение» как относительно самостоятельную книговедческую дисциплину, базирующуюся на функциональной трактовке состава объекта книговедения… Очевидно, Илье было совершенно плевать на равнодушие одногруппников. Преподаватель слушал его, рассеянно перекладывая ручки и методички. Когда Илья закончил, бета ещё несколько секунд бессмысленно выравнивал стопку тетрадей по краю стола, но затем, словно очнувшись, кивнул. – Хорошо, хорошо... Садитесь, Илья. Все оценки выставлю в конце занятия. Как мы только что услышали... Илья сел и снова уткнулся в конспекты. Когда преподаватель перешёл ко второму вопросу, мой сосед опять поднял руку, но бета справедливо заметил, что один студент не может отдуваться за всю группу, и зачитал фамилию из журнала. С первых рядов поднялся невысокий омега и, опережая любые слова преподавателя, небрежно бросил: – Не-а, не готов. Пропускайте. Бета пару секунд буравил студента взглядом, а затем опустил его к журналу, беззвучно шевеля губами. Наверняка мысленно наградил наглеца парой ласковых слов. – Что ж, присаживайтесь. Далее позорная сцена повторилась ещё несколько раз, с разной степенью наглости со стороны студентов. Наконец обстановку разбавил высокий бета в очках, который без лишних предисловий начал отвечать, едва услышав свою фамилию. Я с ужасом понимал, что везение вот-вот кончится. Список неумолимо приближался к концу, и последний вопрос навис надо мной дамокловым мечом. И в этот критический момент сидящий рядом Илья неожиданно снова вскинул руку. – Смольков, я же вам уже говорил… – устало начал бета, но Илья прервал его: – У меня вопрос по теме. Преподаватель удивлённо приподнял брови, словно не веря, что его предмет ещё может кого-то заинтересовать, и кивнул. Они дискутировали до самого перерыва. Только услышав звонок, я шумно выдохнул, осознав, что последние минуты семинара судорожно сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Этот омега, пусть и не догадываясь об этом, только что спас меня от возможного позора. – Всё, можешь расслабиться, – Илья повернулся ко мне и весело подмигнул. Или всё-таки догадываясь? Я мрачно глянул на него, заставив парня снова смутиться. – Ну… я слышал… Ну конечно. Разве кто-то ещё в этом институте не в курсе моей прекрасной особенности? Я резко запихнул тетрадь в сумку и вышел из кабинета, подавив желание высказать всё, что думаю. Руки безумно чесались. Омега выскочил следом и, нагоняя меня, взволнованно, но тихо проговорил: – Прости, Дан, я не собирался упоминать, что знаю… – А сел со мной зачем? – я резко остановился. Илья чуть не налетел на шедших мимо студентов, но успел затормозить. Он стоял напротив, судорожно сжимая лямку сумки и растерянно бегая глазами по моему лицу. Я смотрел на него, ожидая услышать нечто вроде: «Я видел, что ты один, и мне стало тебя жаль» или «Мне просто было интересно». Хотя вряд ли кто-то из чувства собственного достоинства признался бы в подобном, если только не желал намеренно меня задеть. Я привык либо к негативу, либо к равнодушию, и защитная реакция не замедлила выпустить колючки. Однако вид омеги, который вдруг воинственно встряхнул волосами и воодушевлённо сверкнул глазами, заставил меня отступить на шаг. – Ты мне понравился! – воскликнул он так громко, что несколько студентов оглянулись. Я скептически приподнял бровь в ожидании пояснений. – Ну… – тут же вновь стушевавшись, забормотал Илья. – Я наблюдал за тобой на лекциях. К тому же сидел недалеко и видел, как внимательно ты слушаешь. Я хмыкнул. Да, водился за мной такой грешок. – А потом после лекции я нашёл на последнем ряду забытую тетрадь – как раз там, где ты обычно сидишь. Заглянул в неё и немного почитал… – омега виновато посмотрел мне в глаза. – Ты так интересно охарактеризовал каждого преподавателя! И я стал замечать: когда они шутят или иронизируют, ты всегда это улавливаешь и улыбаешься одним уголком губ. А если тебя что-то озадачивает, так забавно вздёргиваешь бровь… Да, прямо как сейчас! В общем, мне понравилось наблюдать за тобой, и поэтому… Илья окончательно смутился, а я не знал, что сказать. Впервые я заинтересовал кого-то в хорошем смысле – пусть даже просто как объект наблюдения. Это так разительно отличалось от привычной реакции на моё присутствие, что сердиться уже не получалось. – Ты… не против, если мы будем сидеть вместе? Знаю, звучит странно, но не думай, будто это из-за того, что о тебе говорят… – Да, они говорят правду, – резко выдохнул я, решив покончить с этим кружением над раненой птицей. – Я действительно болен. Но это не заразно и не смертельно. И на окружающих не нападаю. Слова, прозвучавшие с иронией и насмешкой, неожиданно принесли облегчение, словно после сеанса аутотренинга. Я немного выплеснул раздражение и теперь потихоньку успокаивался, разжимая кулаки. Илья с укоризной взглянул на меня: – Я и не собирался так думать. – Однако все смотрят на меня именно как на заразного, – я зашагал дальше по коридору, Илья поспешил следом. – Ну, люди всегда опасаются того, с чем раньше не сталкивались. Даже если предмет опасения кажется безобидным… Прости, – он опустил глаза, уставившись в пол и нервно подёргивая лямку сумки. – Если я кому и могу причинить вред, то только себе, – заверил я его, чувствуя странное удовлетворение. Я впервые говорил о своём изъяне с кем-то, кроме врачей или родных. Все вокруг обычно делали вид: «Ясно-понятно, он болен, значит, просто притворимся, будто это какое-то пятно на обоях, и постараемся не так часто на него пялиться». Илья стал первым среди сверстников, кто вообще поднял эту тему в разговоре со мной, а не за спиной, да ещё и попытался помочь на занятии. Я неожиданно для себя почувствовал симпатию к этому парню. Этому определённо стоило дать шанс. Впереди ждали две лекции и ещё один семинар. В перерыве я направился в столовую: отсутствие завтрака напомнило о себе голодной резью в желудке. Взяв перекусить, устроился за столиком у окна и заметил в очереди Илью в компании омег с других факультетов. Было видно, что он весьма общителен и легко сходится с людьми. Смеясь над чем-то, они сделали заказ. Я ожидал, что вся эта шумная компания расположится за каким-нибудь столом, однако Илья, кивнув приятелям и тряхнув локонами, взял поднос и направился в мою сторону. Я опустил взгляд, заметил, что правая рука нервно вцепилась в левое запястье, и постарался принять более непринуждённый вид. Вокруг было слишком много людей, к чему я ещё не привык – в школе народу определённо было меньше. И что же этот парень нашёл во мне, раз теперь сидит напротив и с улыбкой жуёт салат? – Твои друзья не расстроятся? – как бы между прочим спросил я, отпивая чай из пластикового стаканчика. Илья пожал плечами, увлечённо копаясь в овощах. Этот омега казался сгустком живой энергии, на фоне которого я выглядел как расползшееся по стулу желе. М-да, колоритная парочка. – Так ты не обиделся? – всё так же глядя в салат, спросил омега. Я чуть усмехнулся, зная, что он не видит, и допил чай. Встал, поймав на себе удивлённый взгляд Ильи. – Я всегда сижу на задних рядах, так что надеюсь, у тебя всё в порядке со зрением. Краем глаза заметив, как его лицо тут же озарилось улыбкой, словно лампочку включили, я выбросил стаканчик в урну и побрёл на оставшиеся занятия. Последним был семинар. Поскольку я не собирался и дальше выезжать на умении Ильи отвлекать преподавателей, стоило всё-таки подготовиться к ответу – как интеллектуально, так и морально. Однако по дороге меня снова зацепили придурки с экономического. Этому Марку явно не жилось спокойно – я видел, что он и других ребят задирал. Хренов мачо с повышенным либидо. Один его вид вызывал бесконтрольное раздражение. Марк смотрел на меня как на обезьянку в клетке, которая в любой момент может подскочить и бросить в него дерьмо. Но сегодня я чувствовал себя довольно смело, поэтому, когда он вновь окликнул меня, не прошёл мимо, а остановился и посмотрел ему в глаза. – Ух ты, наш принц всё же обратил на меня внимание! – тут же осклабился он, кивая дружкам-дебилам. – Ну же, осчастливь меня, скажи что-нибудь! Я жажду услышать твой нежный голосок. Этот фазан издевался и кривлялся, и скорее ему впору было кидаться в проходящих мимо дерьмом, а не мне. В горле и груди уже привычно завязался тугой, горячий узел – предвестник неизбежного срыва, готовый вытолкнуть наружу очередную порцию неконтролируемой грязи. Мне стоило колоссального, почти физического усилия подавить этот зудящий импульс, запереть его внутри и заставить одеревеневшие мышцы челюсти подчиниться разуму. Напряжение было таким, что в ушах зашумело. Голос мой «нежным» не был, но, вырвав у собственного тела эту секундную победу, я издевательски протянул: – Да кто же это тут так не ценит чистый воздух, что постоянно открывает свой гнилой рот? В самом деле, когда мне в детстве рассказывали про альф, как-то забыли упомянуть про лишнюю хромосому. У вас родители случайно не учёные? А то уж больно вы смахиваете на результат неудачного эксперимента. Я откровенно насладился, глядя на ошарашенные лица этих имбецилов, и пошёл дальше по коридору. Челюсть ломило от судорожного сжатия, а скрытые в карманах пальцы уже начинали мелко и часто подрагивать, требуя немедленной разрядки за каждую секунду этого искусственного самоконтроля. Но внешне я держался ровно. Они, как видно, думали, что я, кроме матов, по идее, и слов-то других знать не должен. Что за сраные стереотипы, весь этот грёбаный мир сошёл с ума. На лекции я успел подготовиться и немного поуговаривать себя расслабиться. Илью сразу после столовой, прямо у входа в аудиторию, зацепили и увлекли на передние ряды. Он бросил на меня извиняющийся взгляд, в ответ на который я лишь приподнял пальцы лежащей на парте руки и качнул головой: мне требовалось одиночество, чтобы собраться с мыслями. Зато на семинаре Илья тут же с улыбкой занял заднюю парту. Я направился к нему, впервые подумав, что время в институте может оказаться не таким уж невыносимым. Именно в этот момент, посреди прохода между партами, меня и настиг запах. Мой истинный снова был рядом, но на этот раз отступать было некуда. Сделав усилие, чтобы сдвинуть окаменевшие ноги, я сел рядом с Ильёй. Я изо всех сил старался не выдавать бушевавших внутри эмоций, беззвучно шепча: «бля-бля-бля». Однако он всё равно наклонился ко мне и спросил: – Что-то случилось? Ты побледнел. Я покачал головой и наконец решился поднять взгляд. Он стоял у преподавательского стола, держа в руках журнал, и пристально смотрел на меня. Среднего роста, явно до тридцати, мужчина выглядел слишком худым и уставшим. Чёрные волосы едва прикрывали мочки ушей, а слегка полноватые губы были чуть приоткрыты, но спустя секунду он поджал их и положил журнал на стол. Мы встали, приветствуя его, и он кивнул, уже не глядя в мою сторону. Раскрыв журнал, альфа занялся перекличкой, а я тихо выдохнул, словно сдувшийся шарик. Вот мы и встретились лицом к лицу. Лучше бы я тогда убежал из туалета сразу в соседний город! Потому что теперь недавние попытки успокоить себя казались жалкой попыткой возвести плотину из спичек перед океанской волной. – Красивый, правда? – мягко заметил Илья. Я промолчал, раскрывая тетрадь и невидяще глядя в пустую страницу. Ебал я в рот это высшее образование, пойду работать уборщиком. Как я, блядь, должен теперь ходить на занятия? – Хорошо, что его занятия всего раз в неделю. Видеть его в роли преподавателя – это так неудобно, в самом деле, – продолжал тем временем сидевший рядом омега. Я посмотрел на него, но парень в ответ слегка толкнул меня локтем и кивнул в сторону преподавательского стола. Я перевёл взгляд на альфу, который в этот момент выжидающе оглядывал аудиторию. – Казанцев? – Здесь, – чуть хрипло откликнулся я, приподняв руку. На секунду он задержал на мне взгляд, а затем вновь опустил глаза к журналу. – Что ты имел в виду? – тихо спросил я у омеги, не поднимая головы от тетради. – Ну, вообще это тайна, – шёпотом поделился Илья, – но мы с ним обручены. Представляешь? Но только никому ни слова, мы ещё не объявляли. Я медленно поднял взгляд, чувствуя, как внутри всё каменеет, и вновь встретился глазами со своим истинным. Он смотрел в нашу сторону, и в его взгляде мне почудилась тревога. Рядом, слегка ерзая от смущения из-за собственной откровенности, сидел Илья, а в моей голове яркой неоновой вывеской горели слова: «Ну охуеть теперь».