Alterna

Из барака я так и не вышел утром, справедливо полагая, что подобное место будет хорошим убежищем на пару дней: никто из местных жильцов сюда заходить не станет, пока труп не начнёт вонять настолько, что будет мешать им нормально спать, а солдаты уже забрали всё, что могли забрать. Больше нужды заходить сюда ни у кого нет; даже если у погибшего были родственники, путь сюда им закрыт. В комнату с трупом я не входил. Не то что бы я боялся полусожжённого хозяина квартиры, нет — мертвецы меня не пугали и не удивляли уже очень давно. Скорее, я просто брезговал спать в двух шагах от мёртвой разлагающейся плоти. Поэтому я свернулся калачиком на грязном полу чужой кухни, хранившем отпечатки солдатских ботинок, и блаженно прикрыл глаза, чтобы выспаться впервые за эти пару дней и восстановить силы для дальнейшей беготни. Но сон почему-то не шёл — наверное, я настолько вымотался, что не мог даже заснуть от нервного перенапряжения этих нескольких дней. Я ворочался на бетоне туда и сюда, считал про себя, просто закрывал глаза и лежал, надеясь в один момент провалиться в забытие, но всё было тщетно. Когда сон никак не приходит, единственное, что остаётся — копаться в себе, перебирая бусины прошлого. А уж если тебе есть, что вспомнить, этим можно заниматься хоть всю ночь напролёт, пока измученное подсознание не скомандует «хватит!». Самоанализ — дело неблагодарное, но весьма неплохо убивает время. Моё собственное прошлое до Катастрофы — это прошлое одного из сотен сыновей сильнейшей воровской Семьи, сейчас уже потускневшее и как будто покрывшееся пылью. Лёжа на холодном бетонном полу, покрытом отпечатками ботинок и капельками чужой крови, я вспоминал напарников, которых мать Бригитта велела называть только братьями и сёстрами, жестоко наказывая, если это правило не соблюдалось. Эта сумасшедшая больная сука вообще любила наказывать по поводу и без. Как-то раз она велела утопить в общей ванной одного из моих многочисленных «братьев» за то, что чай, приготовленный им, был недостаточно сладким. Особенно нелегко приходилось детям-новичкам, которых натаскивали подростки, объясняя и показывая все секреты нашей профессии. Мать Бригитта могла неожиданно захотеть проверить, кто чему научился. И те, кто не сдавал её экзамен, потом во всей красе узнавали, на что способен её воспалённый разум: она, может, и относилась к нам как к детям, но наказывала очень даже по-взрослому. Взрослых в Семье, кроме матери, не было — когда вор достигал совершеннолетия, из резиденции его выгоняли, заставляя потом всю жизнь платить процент Семье в знак благодарности за воспитание и обучение. Звание «брата» или «сестры» у такого взрослого члена Семьи отнималось, вместо этого новоиспеченный вор приобретал статус «кузена» — родного, но не особенно важного. Как бы подчёркивая, что отныне ты сам по себе. В год Катастрофы мне как раз исполнялось семнадцать, и я вскоре должен был покинуть дом, став одним из многочисленных «кузенов», которые, оказавшись вне резиденции едва ли не впервые за много лет, от шока не всегда справлялись со своей участью. Нередки были случаи, когда молодые воры, не выдержав жизни вне Семьи, спивались, умирали от передозировки или накладывали на себя руки. Таких мать Бригитта брезгливо называла «бракованными». А потом мы узнали о приближении Катастрофы. Поначалу никто не хотел верить в то, что мы вынуждены будем сменить Землю на неведомую Альтерну. Когда стало ясно, что гибель планеты неизбежна, мать Бригитта тянула с эвакуацией Семьи до последнего, надеялась награбить как можно больше в покинутых людьми домах и особняках. Говорила, что хотела устроить Семью на новой планете наилучшим образом — уж не знаю, лгала она или нет, и никогда не узнаю. Жадность и безграничная власть настолько затмила ей глаза, что она и многие её «дети», оставшиеся выполнять поручения, просто не успели спастись, когда Землю разорвало на куски вместе с кучкой каких-то сектантов, которые наотрез отказались бежать с агонизирующей планеты. Те тридцать четыре юных человека, которые решили, что жизнь дороже денег, попали на Альтерну. Тридцать три из них погибло в первые годы от голода, холода, болезней и просто пьяных уродов, захотевших удовлетворить свои инстинкты. Я — последний из Семьи, кто выжил после Катастрофы: посредственный, но опытный вор-неудачник, вынужденный теперь скрываться ото всех на неопределённый срок. Прекрасно, Джанна. Мать Бригитта, после того, как лично бы вырвала тебе пальцы один за другим, тобой бы гордилась. Мои размышления прервал уже надоевший за несколько дней звук сирены дрона. Тело среагировало моментально: я перевернулся на живот и аккуратно подполз к окну, подтянувшись на руках и выглянув как можно осторожнее, чтобы, не приведи звёзды, никто не заметил меня. Дрон схватил цепкими механическими руками какого-то бедолагу и волок истошно орущего и тщетно пытавшегося высвободиться из стальной хватки мужчину куда-то в переулок. Окно было надёжным, не пропускающим лишних звуков, поэтому отчётливо я смог услышать только сирену и лёгкий отголосок криков несчастного мужчины, нарушившего комендантский час. Я судорожно выдохнул, припав обратно к полу. Если дела обстоят так, как я только что увидел, жить на улице я долго не смогу. Скорее всего, не продержусь и недели — буду пойман дроном, который утащит моё отчаянно сопротивляющееся тело… не знаю, куда, и знать не хочу. В том, что ничего хорошего со мной в этом случае не произойдёт, я не сомневался. Надо срочно найти убежище, где дроны или солдаты меня не достанут. А ведь требовалось ещё и связаться с заказчиком в ближайшее время. Я понятия не имел, кто он такой, но отчего-то понимал, что тот, кто способен заказать чертежи Правительственного масштаба, сильно на меня обидится, если не получит их в назначенный срок. И вот тогда будет большим вопросом, что лучше — сдаться добровольно солдатам или попасться ему. В любом случае, у меня нет выбора — утром, хочу я того или нет, я обязан пойти в голограммическую связную и придумать хоть что-нибудь, чтобы отсрочить договор. А пока что нужно выспаться и восстановить силы, за эту неделю вымотанные до предела.

***

Утро встретило меня запахом разложения, хлора и оранжевыми отблесками на бетонных стенах. За этими самыми стенами бурлила жизнь: кричал ребёнок, требуя еды, бормотало правительственное вещание старенькое радио, что-то негромко стучало и погромыхивало, обрывки чужих разговоров, непонятные и смазанные, доносились то тут, то там. Звуки за другой стеной заставили меня ухмыльнуться — кто-то беззаботно предавался разврату с самого утра, не сдерживаясь ни в чём. Признаю, я им даже позавидовал. Тело предательски ныло при каждом движении из-за ночи, проведённой на холодном бетонном полу. Я и сам толком не понимал, как и когда заснул, равно как и не знал, сколько времени занял мой отдых. Наручные часы с глубокой трещиной на циферблате показывали половину девятого. С негромким шипением я сел и размял конечности. Нужно было уходить, и как можно скорее. Сначала добраться до связной, поговорить с заказчиком, а там… А что там? Я не хотел умирать. Отчаянно, неоправданно, без каких-либо аргументов, но я так хотел жить, что любые аргументы были бы излишни. И если мой заказчик имеет возможность нанять кого-нибудь для кражи правительственной тайны, ему ничего не стоит нанять ещё и киллера. И это, поверьте мне, ещё лучший вариант! Бежать было некуда. Рано или поздно, но меня найдут даже в огромном Ц-12. Тупик не заканчивался. А я всё продолжал метаться, как крыса, загнанная в угол. Справедливо полагая, что чему быть, того не миновать, я встал, разгрыз с большим трудом галету, натянул на голову респиратор — запах хлора начинал меня раздражать. Шёл по квартире я осторожно, пригнувшись, чтобы никто лишний не заметил движение там, где его быть не должно. Крадучись мимо комнаты с трупом, я обернулся. Хозяин этого жилища, естественно, был на своём законном месте, разлагающийся и зловонный. Я вздохнул. Интересно, что должен был сделать или увидеть этот несчастный, чтобы закончить подобным образом? Точно так же крадучись, я вышел из барака. Хвала всему на свете, никто не вышел мне навстречу и не задавал вопросов. До связной я, сначала просто идя быстрым шагом и на ходу подрезая чьи-то карманы, перешёл на бег, петляя подворотнями и не замечая даже, если кого-нибудь толкнул или сбил с ног. Лишь когда за моей спиной закрылась дверь кабинки, отсекая меня от внешнего мира, руки начали предательски дрожать. Трясущимися пальцами я набрал код моего заказчика и едва не рухнул, когда голограмма мужчины средних лет без каких-либо масок или капюшонов, отобразившаяся напротив, широко улыбаясь, сказала:  — Здравствуй, Джанна. Я думал, ты придёшь раньше.