Lost

— Отстегивайте осторожно: он никогда шанса не упустит, — я даже вздрагиваю от осознания того, что человек, обладатель этого голоса, здесь. Однако мне быстро становится ясно, что Ли Джехван не в моей камере. Я все еще на полу, на тех самых тряпках, которые успели затвердеть от пролитой на них крови. Боли почти нет, хотя раны выглядят отвратительно — загноились. Очень медленно поворачиваю голову в сторону коридора и вижу странную картину: пока надзиратель держится в стороне, еще двое освобождают какого-то заключенного из цепей. И его оковы выглядят не менее внушительно, чем прутья решеток в здешних камерах. Парень выглядит каким-то отстраненным, неестественно кивает головой. Раз его держат в особо жестоких условиях, наверное, он это заслужил? Хотя, в этом месте все немного преувеличено. Не буду себя оправдывать, но я не настолько опасная заключенная, чтобы держать меня в этом подобии клетки. Так увлекаюсь рассуждениями на эту тему, что не замечаю, как надзиратель смотрит прямо на меня. Я отползаю вглубь своей обители, подальше от света, подальше от этого человека. Он широко улыбается, и я всей душой чувствую ненависть и какой-то дикий страх. — Видишь, что бывает, когда кто-то не слушается? — он наклоняется, упираясь ладонями в колени. — Он выходит из этой камеры только под дозой, а когда возвращается, его опять сажают на цепь. Не бери с него пример, детка. Он говорит еще что-то о том, что мы скоро увидимся, но я не слышу из-за стука зубов. Мне вдруг становится холодно, и, я подозреваю, это не из-за легкой одежды. Сейчас бы прижаться к моему плюшевому тюленю. Бедняга, как он там один? Наверняка затеряется где-нибудь, когда квартиру обыщут. Жаль его, он ничем не заслужил такую хозяйку. Да, в общем-то, никто не заслужил быть знакомым со мной. Может, они все казнены или тоже попали под арест? Надеюсь лишь, что с ними не случилось то же, что со мной. Что угодно, только не пытки. Объективно говоря, меня беспокоит только судьба Рави, а остальные свою участь, если она их настигла, заслужили. Знает ли он, где я? Попытается меня найти? Ерунда, ему не за чем рисковать собой. Он не будет глупить из-за меня. Ужасно хочется пить, и я превозмогаю себя, аккуратно присаживаясь. Как я и думала, дела с ранами совсем плохи, а помощь оказывать мне не собираются. По итогам здоровыми остались только спина да голова, поэтому я никак не могу придумать, как мне добраться до раковины. Впрочем, вариантов немного, и я пытаюсь как-то ползти. Если ноги более или менее расслаблены, то в руках начинаются судороги, и этот баланс почти неуловимый. Поэтому я преодолеваю сантиметр за сантиметром, пока мое тело разваливается, отказывается подчиняться. Но вот я у раковины слабыми пальцами, которые неконтролируемо дрожат, пытаюсь подчинить себе этот странного вида предмет цивилизации. Наконец, спустя мучительно долгое время, я чувствую след влаги на пальцах. Не обращая внимания на боль, прижимаю ладонь к губам, прикрыв глаза. Засохшая где-то на губах кровь размокает, и я слизываю ту пару драгоценных капель, что удалось добыть. Стоит мне это сделать, как жажда становится невыносимой, и я подставляю обе ладони под слабый напор, привставая на колени перед умывальником. Глотаю жадно и быстро, пока есть возможность. И хоть на цвет вода похожа на вчерашний чай, а вкус металла, кажется, впитался в зубы, нет ничего вкуснее на земле сейчас. Когда с этим покончено, без сил опускаюсь на пол. Тело, возвращаясь к более острым моим проблемам, снова ноет. Если они хотят что-то спросить, то могли хотя бы помочь мне выжить, но этого я, наверное, не могу у них просить. Пока я собираюсь с духом, чтобы бросить свои кости на шконку, в конце коридора отпирается дверь: кого-то ведут. Глаза отказываются давать четкую картинку, но я точно вижу, что заключенных двое. Один из них — тот самый, из камеры напротив — все еще в каком-то беспамятстве. Его костюм, в прошлом такой же белый, как и мой, местами порван и покрыт полосами крови. Парня волокут под руки, пока он что-то невнятно бормочет, опустив голову вниз. Видок у него такой, словно его избили плетью, и я бы не удивилась, если б оказалась права. Процессия останавливается у камеры, что напротив моей. Того парня сажают на пол у стены, обе его руки заключают в широкие металлические кольца, повисшие на цепях. Зрелище жуткое, и у меня мурашки по телу от представления ран на его теле. По шкале боли сдирание кожи плетью немного уступает тому, что делали со мной, но мне не кажется, что это единственное, чему его тут подвергли. Пока я рассматриваю своего соседа, понимаю, что на меня тоже кто-то смотрит. Поднимаю глаза и встречаю маниакальный взгляд второго заключенного. Его зрачки то сужаются, то становятся огромными, пока он внимательно изучает меня. Но это, пожалуй, единственное, что меняется: все мышцы его лица будто окаменели. В секунду все становится другим, и его рот приоткрывается в шумном вздохе, а сам он резко опускается на пол перед моей камерой. — Ты давно тут, подружка? — каким-то по-детски тонким голосом спрашивает он. — Лео раньше тебя не видела! Я непонимающе рассматриваю лицо заключенного, пытаясь найти какой-то подвох или понять его шутку, но у меня не выходит. — Вот же, совсем двинулся! — один из надзирателей давится смехом. — Я сначала думал — прикидывается! — С Лео здесь плохо обращаются, подружка, — грустно сообщает мне заключенный. — Поэтому мы, девочки, должны держаться вместе! Он собирается хлопнуть в ладоши, но его руки останавливаются в паре сантиметров, а взгляд привлекают наручники. Он склоняет голову, и что-то лепечет, так тихо, что я совсем не слышу. Но его голос потсепенно становится громче, пока не превращается в надрывный крик: — Лео хочет убить их! Лео убьет их! — парень бросается на прутья камеры, но это вызывает у меня лишь сожаление, а не страх. Надзиратели спешат закончить с первым парнем и оба бросаются ко второму, хватая его за плечи. Я ясно вижу, что они не опасаются его, а потому не осторожничают. — Заткнись уже, отбитый! — надзиратель одним ударом выбивает дух из Лео. Я негромко вскрикиваю, а парень падает на пол, прижимая к себе колени. Он мотает головой, будто пытается отогнать от себя ночной кошмар, и я вижу, как из его глаз текут слезы. Такие большие, детские. Видимо, свихнувшись, я бросаюсь к решетке. — Зачем вы так с ним?! Он ведь безобиден! Но один только безумный взгляд амбала заставляет меня нырнуть назад в темноту моей камеры. Как крыса. Рывком они поднимают парня на ноги и волокут дальше по коридору. Я стараюсь не смотреть в их сторону, потому как к моей физической боли добавляется еще и невыносимая душевная. Это с ним сделали здесь. Что такого он совершил, что подвергся лишению рассудка? Не думаю, что хочу знать. Какая разница? Ни одна тварь не заслуживает подобного. Ни один террорист или убийца. Это, в конце концов, против всякого закона! Но не мне это говорить… — Что, под впечатлением? — доносится голос из камеры напротив. Мне плохо видно его обладателя, как, думаю, и ему меня. Слишком темно, потому я лишь слышу звяканье цепи, когда он шевелится. Пока я не знаю, кто он такой, наверное, даже кстати, что он там закован. И только спустя какое-то время я понимаю, что это тот самый голос, что говорил со мной в мой первый день здесь. — Почему ты здесь? — когда спрашиваю это, почему-то успокаиваюсь, а мое тело снова возвращается к низменному — к боли. — Когда люди встречаются первый раз, они обычно называют свои имена, — он замолкает, и, наверное, чего-то ждет. — Ну же, спроси меня. Последний раз это было со мной так давно. — Как тебя зовут? — холод стены щекочет мои лопатки, и до шконки я так и не добралась, но сейчас все в порядке. — Хонбин, — четко и с какой-то особенной сладостью в голосе говорит он. После этого тишина тянется несколько минут, и я даже беспокоюсь, что он потерял сознание из-за нанесенных ему увечий. — Меня зовут Наджон, — единственная вещь, которая приходит мне в голову. Я вслушиваюсь в тишину, и наконец улавливаю звуки его неровного дыхания. Может быть, ему тяжело разговаривать? — Женщины тут редко появляются. И ненадолго, — последнее он произносит задумчиво, но меня это не задевает. Мне кажется, он уходит от ответа на вопрос о прчине его пребывания здесь, но у меня и нет страстного желания узнать это. По крайней мере, пока он не лезет в мои причины. Чуть позже все разрешается само собой. — Не так важно, за что я здесь. Виновен я или нет — мы оба здесь, — я точно знаю, что он улыбается. — Могу я спросить: здесь — это где? — наверное, знание этого факта мне не сильно поможет, но почему бы не выяснить на всякий случай. Мой собеседник снова какое-то время молчит. — Это секретная тюрьма «Круссар» для особо опасных преступников. Новость не самая приятная. Такие места недостижимы правосудию или законам. Их местоположение заскречено, а заключенные, ставшие их обитателями, пропадают бесследно. Нонсенс в том, что все знают о существовании чего-то настолько вопиющего, но никто не пытается избавиться от корня зла. Ко мне быстро приходит разочарование: Рави никогда меня не найдет. Хонбин хочет что-то сказать, но вдруг начинает кашлять, и я его останавливаю: — Не надо говорить, если тебе тяжело. Когда его недуг уходит, он с холодом в голосе заявляет: — У меня очень давно не было собеседника, — я снова слышу, как цепь скребется об пол. — И я не хочу потерять это время. — Я тут надолго, можешь не волноваться, — с сарказмом замечаю я. Я явно слышу смешок. — Ты четыре дня не приходила в себя после первого допроса, — снова кашляет. — Если собираешься остаться надолго, то тебе надо поменять свою тактику. Он предлагает мне выдавать информацию? Дурная идея, которую я не приму. Мало того, что она ничего мне не гарантирует, так я еще и подставлю своих коллег. Во второй раз. — Сколько же ты так продержался? — наерное, мне не стоило давить на чужие мозоли. — Я здесь не за свои грехи, и мне не так уж сложно кормить кого-то фактами из чужой биографии. — Не сильно же тебе это помогает, — хоть я его и не вижу, окровавленная белая одежда застывает перед глазами. Он молчит, но я постепенно понимаю, в чем тут дело, и заканчиваю фразу: — Тебе не помогает, но того парня они не трогают, — догадываюсь я, имея ввиду Лео. — Пока мне есть что сказать, они его не мучают, — его голос твердеет. — Хотя для него уже поздно что-то менять. Выходит, эти двое попали сюда вместе, но Лео незапланированно сошел с рельс. В общих чертах картина мне ясна, и их преступления становятся мне безразличны. Он прав: мы здесь, и уже неважно, за что и справедливо ли это в принципе. — Вообще-то его зовут Тэгун, — вздыхает парень, — но… когда с ним это случилось, он начал называть себя Лео. Он считает себя ребенком, вероятно, девочкой. Не знаю, как точно это произошло, но с тех пор над ним хотя бы больше не издеваются. — Все равно не очень заманчиво, — я чувствую, что дрожу. В целом мне становится хуже: голова раскалывается, а конечности отмерзают. Наверное, началось заражение, или что-то вроде того. Я в этом не разбираюсь, поэтому и масштаб проблемы определить не могу, но мне плохо. И стоит мне об этом подумать, как в поле зрения появляется девушка в белом халате. Только направляется она определенно не ко мне. Ее каблуки стучат слишком громко в абсолютной тишине камер. И этот звук резко обрывается, когда она останавливается в проходе между нашими с Хонбином камерами. На ее тележке загорается сумасшедше яркая лампа, и на секунду я перестаю видеть. Свет, к моему счсатью, направлен в сторону, противоположную моей, и, когда зрение возвращается, я вижу жмурящегося Хонбина. Он наивно пытается прикрыть глаза рукой, но цепь не позволяет ему этого сделать. Он весь вспотел, и эта ужасная белая рубашка, неудобство которой я ощущаю на себе, облепила кровоточащие раны. Разглядывая его, я свосем не замечаю нездорового поведения нашей новой гостьи, но она не позволяет долго игнорировать себя. — Привет, милый.